*/ Заметим, что беднейшие страны Африки не являются рассадником и гнездовьем террора.

активности, которая сейчас явно на подъёме, анализ высказываний лидеров террора разного уровня, оставляет мало сомнений в том, что их окончательной целью является

мировое доминирование путём создания нового халифата «от океана до океана».

Весьма нередко террористы атакуют детей. Явление это стало широко известно после захвата школы в Беслане, но в Израиле подобные события, почти не освещаемые мировой прессой, происходят издавна. Последние в цепи этих трагических событий – это подрыв самоубийцы около входа в дискотеку «Дельфинариум» в 2002 г. и расстрел в упор четырёх малолетних девочек и их беременной матери. Очевидно, что атаки против детей должны продемонстрировать атакуемому сообществу стран и народов, что террор лишает его будущего, разрушает основные, врождённые ценности. Новое орудие – террор самоубийц – дёшев и устрашающ, – при том не только и не столько непосредственными жертвами, сколько «картинкой» СМИ .

В третьей мировой войне явственно просматриваются четыре действующих силы, о чём можно прочитать в прессе арабских стран:

а) массовый и распространённый по всему миру террор.

Террору в этой статье уделяется наибольшее внимание. Его воздействие, однако, многократно усиливается пропагандой. Исламисты давно оценили это оружие и используют как своих пропагандистов непосредственно, так и сочувствующие им лево-либеральные круги. Последние, в поисках лишённых Свободы, изнывающих от отсутствия Равенства, и представляющие кажущийся подходящим объект Братства, уже давно обратили свой благосклонный взор на безыдейные банды арабских террористов и им подобных. Это позволяло вести борьбу против американского империализма и его израильского пособника. Борьба эта в немалой степени оплачивалась и СССР, видевшим в ней механизм упрочения своего влияния в мире.

Резкий прирост населения, в основе которого лежит абсолютное бесправие женщин, делает мусульман легко доступным для западных стран источником дешёвой рабочей силы. Однако достигнув определённой «критической» доли среди западного населения, мусульманство создаёт в том числе и плацдарм для своей политической экспансии.

Постоянный рост потребности нефти со стороны западных стран и США делает их весьма уязвимыми по отношению к нефтяному шантажу.

Непосредственным оружием террористской войны, помимо камней, ножей, обычной взрывчатки всё чаще становятся ракеты. Техника террора в целом идёт в ногу с общим прогрессом. Именно в 20^ом веке террористы перешли к массовому захвату заложников в самолётах (метод изобретён Арафатом), автобусов, пассажирских судов, зданий, включая больницы, школы и детские сады, к взрывам поездов и автобусов.

Причины наступления террористов именно сейчас, а не, к примеру, 50-100 лет назад состоят в силе радикального исламизма и слабости «Запада» из-за «левого» либерализма вкупе с подкупностью СМИ, действия которых отличает поиск «острого» события, пусть и являющегося нередко просто заведомой дезинформацией, "политкорректность", и активность так называемых «полезных идиотов», готовых отбросить реальность в пользу идеологических догм. Значительную роль играет и пассивность публики, готовой «съесть» любую информацию, и превалирующая роль сиюминутных выгод и заинтересованностей властных элит. К примеру, только пассивностью публики и отходом от основных принципов морали можно объяснить инициированные недавно Испанией и Францией попытки вывести, по крайней мере, в рамках ЕС, «Хамаз» из списка террористских организаций лишь на том основании, что запуганное внутренним террором большинство населения Газы выбрало хамасовцев в местные органы власти.

Увы, Братство свело вместе террориста и его потенциальную жертву, стерев разницу «друг-враг» и превратив предательство национальных интересов своих стран в норму поведения. К примеру, израильские организации типа «Шалом акшав», «Гуш шалом», религиозная секта «Натурей карта» ведут впрямую и открыто анти-израильскую деятельность, прикрывая её «правами человека» и «свободой слова».

Неожиданность места нападения террористов, неизбежность анти-террористических действий в густо-населённой местности, страх перед своими военными потерями и гибелью так называемого мирного населения (даже если оно активно помогает террористам) , пассивность действий полиции и армии, вынужденных ждать нападения, а не предупреждать его сильным превентивным ударом, определяет высокую стоимось анти-террористской войны, как чисто экономическую, так и моральную. Кроме того, известно: в споре «кто сильнее, броня или снаряд», преимущество в конечном счёте всегда оказывается на стороне «снаряда», т.е. нападения. Однако Израиль, к примеру, как правило сдерживает армейские операции, опасаясь оказаться, как это всегда бывало, под огнём критики как официально – государственной, так и либерально – интеллектуальной. Как отмечает израильский военный теоретик М. Ван Кревельд, «сильный, убивая слабого, всегда выглядит преступником, но если он позволяет слабому убить себя – он идиот».

Предпочтение отдаётся в целом пассивным методам. Каждая школа или университет огораживаются. На всех входах – вооружённая охрана. Обыск личных вещей при входе в учреждение или магазин обязателен. Всё больше мест оборудовано металлодетекторами и рентгеновскими установками. Вход в автобусы в центре городов контролируется специальной охраной. Ведутся работы, притом весьма дорогие, по экспресс-идентификации на основе «картинки» радужной оболочке глаза, по обнаружению взрывчатки, биологических и химических поражающих веществ, а также источников радиоактивности и компонентов ядерного оружия.

Источником постоянных забот служб безопасности служат аэропорты, где используемые террористами переносные ракеты очень опасны для самолётов во время их взлёта и посадки. Сейчас Израиль, вместо решительного и быстрого уничтожения террористов, приступил к строительству защитной стены, весьма дорогого сооружения, оборудованного сложной электроникой. Но стену можно подкопать, стрелять через неё, что уже имело место и т.п.

Особый участок – это война с интернет - противником в гипер-пространстве. Виртуальность этого пространства делает войну иллюзорной лишь на первый взгляд, и требует значительных финансовых усилий. В целом, если собрать все расходы на оборону от террористов, то они составят, думается, огромную сумму, вполне сопоставимую с расходами на среднемасштабную войну. Следует признать, что пассивная борьба с террором представляет значительный финансовый интерес для охранных и строительных фирм, а также представляющих их интересы членов парламентов и правительств.

На дорогах, при подъезде к городам, находятся блок-посты. Тщательнейшим образом охраняются аэропорты, где досматриваются и багаж и сами пассажиры. Всюду личный досмотр проводится без специальных разрешений, что плохо гармонирует с идеалами Свободы, лишь обеспечивая Равенство потенциальному преступнику и его столь же потенциальной жертве. Вместо упреждающего удара по «Братству» террористкой идеологии, спокойно живущему в рамках западного либерального законодательства, в жертву приносятся права абсолютного большинства, тех, кто перманентно обыскивается, проверяется и, тем самым, лишается своих основных гражданских прав.

Я рассказываю обо всём этом потому, что «сегодня» Израиля есть «завтра» или, увы, тоже «сегодня» множества других стран.

Массовый террор неосуществим без его государственной поддержки. Поэтому борьба с ним есть в первую очередь устрашение государств-пособников террора. Борьба с террором с необходимостью должна включать следующие элементы:

а) Антитеррор, предусматривающий военный разгром террористских образований, превентивный атакующий удар, объектами которого должно быть не только средние или низшие звенья террористической цепи, но и её руководство. Это особенно важно, поскольку террором руководят отнюдь не самоубийцы, а вполне чувствительные к земным радостям люди, по меньшей мере духовно связанные между собой.

б) Антипропаганда, цель которой должно быть основанное на фактах развенчание и де-героизация терроризма, демонстрация низменности их, а главное – их вдохновителей и руководителей реальных целей. Следует показать, что их действия в сущности идут во вред прежде всего их собственному народу. К примеру, в Израиле именно террористы лишают своих этнических братьев нормальной жизни, основных гражданских свобод, навязывая против их воли перманентную борьбу и нищету уже в течение полувека. Антипропаганда должна включать и чистку СМИ от тех, кто повинен в перманентной умышленной дезинформации, обелении и оправдании террора.

Необходимым элементом антипропаганды должна быть десекуляризация образования с непременным и обязательным прекращением воспитания в детях ненависти к людям другой религии или другой этнической группы. На примере Израиля видно, что именно в школах так называемой палестинской автономии с раннего детства закладываются идеи ненависти к евреям, притом не только как к «захватчикам арабской земли», но и чудовищам, питающимся кровью младенцев – неиудеев. Необходимо, чтобы осуждение исламистского терроризма исходило именно от мусульманских священнослужителей, от которых сейчас исходит нетерпимость и ненависть к евреям.

в) Антидеторождение должно стать продуманной политикой, имеющей своею целью замедление прироста мусульманского населения. Здесь важно, чтобы оказываемая международным сообществом экономическая помощь распределялась не подушно, а пропорционально участию в общественном производстве, с обеспечением равенства женщин и мужчин, с обязательным развитие локальной "двуполой" экономики.

г) Антинефть подразумевает поиск географически иных источников нефти, торговые эмбарго в ответ на нефтяной шантаж, что вполне эффективно, поскольку богатые нефтью страны крайне нуждаются в продуктах высоких технологий, ускорение разработки альтернативных источников энергии. Это включает, вопреки политике «зелёных», ядерную энергетику, разработку водородного топлива, готовность, в крайнем случае, к силовой вооружённой борьбе с нефтяным шантажом.

Кроме того, вероятно следует признать ограниченность суверенитета отдельной страны над природными богатствами в пределах её территории, по сути являющимися общим достоянием человечества. Не может быть неограниченным, к примеру, право загрязнять бесконтрольно воздух над пределами данной страны учитывая воздействие этого загрязнения на соседей. Сказанное ещё в большей мере относится к нефтяным залежам.

Важнейшим элементом борьбы с терроризмом является наказание за соответствующую деятельность, соразмерное, но никак не уступающее по строгости, самому преступлению. За терроризм его исполнители и руководители должны подвергаться смертной казни. Это очевидно множеству людей, включая специалистов в области уголовного права. Тем более странным выглядит тот факт, что по надуманной причине Верховный суд США, пятью голосами против четырёх, отменил смертную казнь для лиц моложе 18 лет. Но ведь это же - самый террористски активный возраст!

Здесь, опять-таки, значительный интерес представляет опыт Израиля. Попытки ликвидировать конфликт в рамках приципов высокой гуманности, насаждением образования и расширением гражданских прав и свобод, не приводили к успеху. Провалом закончился договор Осло, признавший права арабов на автономное проживание и управление. Эксперимент провалился, приведя к многочисленным человеческим жертвам, полному обнищанию арабского населения автономии, большим трудностям для экономики Израиля, всевластьем бандитов-террористов над арабскими обывателями. Израилю пришлось применить военную силу, несмотря на дружное осуждение «мирового сообщества», включая Россию (никогда – себя!) в превышении пределов необходимой самообороны. Систематический «отстрел» среднего звена террористических цепей дал свои плоды, резко сократив количество людей, погибающих от террористских атак. Военная победа Израиля разрушала основной принцип лево-интеллектуального мировосприятия, согласно которому терроризм военной силой победить невозможно. Начался поток инициатив, к примеру «Женевская», по выходу из тупика, которого в сущности уже не существовало. Фактически, левые либералы, оставленные военными не у дел, искали пути спасения «переговоров любой ценой», для чего в первую очередь следовало вывести из под огня ещё уцелевших террористов – потенциальных партнёров по переговорам.

На этом фоне, желая не предстать безинициативным, правительство выдвинуло свою программу. Примерно год назад, ввиду явного нежелания руководства «автономии» во главе с Арафатом как-то наладить отношения с Израилем и на фоне практически полного провала так называемой «интифады» вследствие подавления её военной силой, премьер-министр Израиля Шарон выдвинул план ухода из сектора Газы израильских войск и устранения там всех еврейских поселений. План, согласно информации в СМИ, предусматривает отделение Израиля от Газы забором, прекращение какой-бы то ни было ответственности Израиля за происходящее там и передачу имущества поселений местным арабам. Вопрос о передаче имущества дискутируется до сих пор.

Аргументами в пользу плана служит прекращение потерь армии в случае вывода войск и надежда, что добровольная уступка поселений Газы, а затем части поселений в Самарии обеспечит признание мировым сообществом законности остальных поселений. Препятствовать поступлению оружия в Газу должен Египет, если же, тем не менее, террористы Газы будут атаковывать Израиль, его армия будет наносить удары и через забор. Существенно, что план одностороннего «размежевания» не предусмотрен ни так называемой международной «Дорожной картой» 2003 г., ни лежащей в её основе речи президента США Дж. Буша в июле 2002 г..

Правительство поддержало указанный план лишь после увольнения ряда министров. Одобрение Кнессета также шло под огромным давлением Шарона. Общество, включая собственную партию Шарона, разделилось в вопросе о плане «размежевания»: этот план очевидным и существенным образом нарушает его же предвыборные обещания, нарушает и основные права граждан, не обеспечивая ни Свободы, ни Равенства, ни Братства. Действительно, правительству Израиля пришлось одобрить резкие меры, включая тюремное заключение, даже за пассивное сопротивление этому плану со стороны израильтян. Однако сопротивление людей приказам об их насильственной эвакуации, фактически депортации, из мест, где они жили десятилетиями, отданным к тому же на основе очевидно необоснованных политических решений, представляется вполне естественным.

Уже первые сообщения о плане вывода израильской армии привели к усилению террористкой активности, поскольку план рассматривается террористами как признак их победы и израильской слабости. Международные организации сразу дали понять, что вывод войск и эвакуация еврейских поселений не снимет с Израиля ответственность за происходящее в Газе и не обеспечит признания законными остальных поселений. Невозможным оказалось и полное отделение, поскольку сохраняется необходимость подачи в Газу продовольствия, электричества, воды, и т. п. Мало сомнений в том, что Израилю придётся допускать значительное число арабских жителей на свою территорию в качестве рабочих или для проезда в другие части «автономии», что наверняка приведет и к проникновению террористов. Забор не защитит ни от прокладки тоннелей, ни от ракетно-миномётных атак.

Изучая опубликованные материалы о плане «размежевания», слушая выступления Шарона и его сторонников, я не смог найти ни одного логически обоснованного довода, который убеждал бы в том, что осуществление этого плана полезно государству Израиль и борьбе с мировым террором. Напротив, вижу в этом плане, требующем огромных расходов, только лишённую положительного для Израиля военно–политического значения уступку террористам, своего рода сдачу им как победителям, которая только узаконит и стимулирует их новые требования. И это происходит после того, как множество людей в мире и правительства нескольких ведущих стран, включая США и Россию, поняли и признали, что уступки террористам смертельно опасны для всего цивилизованного человечества.

Вывод армии из Газы уменьшит, естественно, потери среди военнослужащих, но резко увеличит активность террористов, о влиянии которых говорит полная победа «Хамаса» на недавних местных выборах в Газе. «Разъединение», увы, увеличит и потери среди населения Израиля, поскольку большая его территория окажется в радиусе действия ракет террористов. Невероятно, чтобы надёжным препятствием проникновению оружия в Газу стал граничащий с ней Египет, который в полном умиротворении явно не заинтересован. Новый всплеск терроризма следует ожидать с некоторой временной задержкой, определяемой лишь необходимостью для террористов довооружиться и восстановить «среднее звено» в цепи управления террором, точечно ликвидированное Израилем за последнее время.

Проведение одностороннего размежевания – это шаг, отрицательный эффект которого будет ощущаться далеко за пределами Израиля и всего Ближнего Востока. В контексте настоящего доклада – это свобода террористам орудовать по их усмотрению, равенство строителей и присвоителей, братство террористов и многочисленного жулья, так или иначе кормящегося на терроре.

Опыт Израиля представляет значительнейший интерес как своеобразная «лаборатория» террористов и полигон, где отрабатываются методы борьбы с ними, иногда весьма успешные. Опыт этот оплачен весьма высокой ценой: жизнями примерно 1300 погибших за последние почти пять лет (для понимания психологического воздействия этого числа на общество – помножте его на 50 для США и на 30 для России), 8000 раненых, 23000 атак.

Существенно, что несмотря на почти постоянное осуждение мирового сообщества, несмотря на перманентную ложь в ведущих СМИ, на анти-израильскую активность лево-либеральной пятой колонны в стране и их собратьев по моральным кастетам за рубежом, несмотря на нескончаемые попытки экономического, научного и культурного бойкота Израиля (свой вклад в это малопочтенное занятие норовит внести сейчас и Всемирный Совет церквей, а также Пресвитерианская церковь США), армия и спецслужбы Израиля смогля почти полностью подавить активность террористов. Что ещё более поучительно – значительно улучшилось экономическое положение Израиля, где прирост производства за 2004 г. превысил 4%.

Деятельность служб безопасности уместно охарактеризовать такой цифрой: раскрываемость подготовляемых атак сейчас составляет 90-95%. Решающую роль в высокой раскрываемости играет агентура, в значительной части состаящая из арабов. Проводимый армией и спецслужбами «отлов» и «отстрел» среднего звена террористских цепей очень важен, но дорог: ведь одна ракета, направляемая вертолётом, стоит $10000, а на одного террориста идёт 2-3 ракеты. К сожалению, у политического руководства нехватает смелости ликвидировать верхее звено руководства. Вместо этого есть попытка превратить арафатовскую правую руку, помощника и подельника Абу Мазена в сторонника реформ и демократически избранного лидера. Опасаюсь, что попытка завершится провалом, который, однако, дорого обойдётся населению.

Считаю уместным заметить, что уменьшение числа успешных атак террористов- заслуга не забора безопасности, а ввода войск на территории так называемой "Палестинской автономии", что прямо видно из анализа соответствующих опубликованных данных.

Успех в прошлом – не гарантия на будущее. Уже на подходе новые террористические возможности – биологический, химический и ядерный терроризм. Сравнительно недавно Др. А. Березин (Санкт-Петербург) рассмотрел устрашающий сценарий изготовления террористами термоядерного заряда на основе похищенной ими атомной бомбы. Взрыв её небольшой группой самоубийц на рассоянии в несколько километров от берега привёл бы к волне, высотой в этак тридцать - сорок метров, которая просто «смыла» бы прибрежный город размера Сиэттла, приведя к огромным потерям среди мирного населения.

В соответствии с тем, что отмечалось в разделах IV и V, для пассивной борьбы с террором нужно довольно многое. Требуются качественно новые высокопродуктивные методы экспресс - идентификации личности, защиты автобусов, поездов, метро. Особого внимания требует детектирование взрывчатки, дистанционный досмотр людей, багажа и контейнеров. Объектами особого внимания должны быть аэропорты, самолёты на взлёте и посадке, защита входов в морские порты и мест хранения и забора воды. Требуется электронная охрана мест скоплений людей, любых входов и выходов. В повестке дня – детектирование опасных биологических объектов, ядерное детектирование, розыск путей доставки оружия – тоннелей. Особо важной становится противоракетная защита. Важнейшей проблемой является разработка личного оружия, позволяющее мгновенно парализовать подозреваемого, равно как и оружия кратковременной «дезактивации» враждебных агрессивных толп. Очевидно, что использование перечисленных видов оружия невозможно без дальнейших ограничений личных свобод граждан.

Среди пассивных, а точнее сказать, полу-пассивных методов борьбы одной из самых важных является информационная разведка, подразумевающая раскрытие террористских связей и выявление приказов, направляемых через интернет. Для этого придётся проверять огромный массив сообщений, явно нарушая тем самым свободу и бесконтрольность переписки.

Важной ареной борьбы с международным террором становится Интернет. Смело можно предполагать, что по мере развития событий, происходящее превратится в особый вариант столкновений 21^го века – информационную или интернет - войну. Но и «древние» листовки отнюдь не потеряли своей актуальности: дешёвые и легко доставляемые, они представляются эффективным методом разрушения сопонимания террористов с местным населением в районах проживания террористов.

Конечно, по масштабы потерь человеческих жизней, террор ни в какое сравнение не идёт с возможными потерями от стихийных бедствий. Недавним напоминанием разрушающих сил природы может служить гибель четверти миллиона людей от цунами в Юго-Восточной Азии. Так может быть, вообще не стоит бороться с террором? Разумеется, это не так. Победа террора означала бы конец определённой цивилизации. Террор с помощью СМИ держит в страхе огромное число людей. А возможна ли победа в такой войне? Опыт далёкой истории и сегодняшняя реальность подсказывают: можно, но лишь при активных, наступательных действиях по уничтожению террора.

Недооценка сил террора представляется неправильной. Не случайно крупнейший специалист по истории и политике Востока, американский профессор Б. Льюис недавно писал: “Нельзя исключать возможность, что 'Аль- Каида' победит. У этой организации есть много союзников на Западе, сознательных и невольных.“ (03.2004, интервью газете "Ди вельт").

Жизненно необходим не просто отпор терроризму, а общее осознание опасности и единство оценки ситуации: "наш образ жизни под угрозой!" Очень важна способность нации сохранить этот образ жизни, несмотря на террор, в то же время оказывая давление на власть с целью уничтожения терроризма вместо уступок, даже мелких, ему.

Мы являемся свидетелями того, как последовавший за террористской атакой 11 сентября против США разгром талибов в Афганистане и свержение режима Саддама Хуссейна в Ираке кардинально изменили поведение ряда лидеров мусульманских стран: занял весьма осторожную позицию ливийский диктатор Кадаффи, Сирия реально выводит свои войска из Ливана, Египет заговорил о введении альтернативности в систему выборов президента. Конечно, есть гражданская война в Ираке, большая территория Афганистана контролируется талибами, но определённое звено моральной и материальной поддержки террора исламистов определённо ликвидировано. Нелишне напомнить, что за весь период после 11 сентября 2001 на территории США не было совершено ни одного террористического акта.

Важнейшей сегодняшней задачей является осознание важности и неизбежности наступления на террор, для чего необходимо подготовить техническое, юридическое и идеологическое оснащение этого наступления. Последнее, пожалуй, особенно важно, и включает в себя возвращенние лозунгам Великой французской революции их в сущности первоначального смысла – Свободы от навязываемой тирании исламизма, Равенства возможностей достойной жизни для всех лояльных граждан, и Братства тех, кто борется с современной чумой – терроризмом.

Диалог науки и веры в кадре философии

А.Г. Черняков

В истории христианской Европы были такие времена, когда высказывались самые радикальные сомнения по поводу познаваемости мира. Всем известно методически осуществляемое Декартом сомнение в существовании вещей опыта: весь мир, казалось бы ясно и отчетливо нами воспринимаемый, может оказаться сном или галлюцинацией. Декарт вводит в свою историю поразительную на первый взгляд фигуру бога-обманщика, который, обладая абсолютным всемогуществом и властью над человеком, задался целью ввести его в заблуждение. Ясно, что если найдется истина, способная выдержать разрушительный натиск сомнения такой силы, то она должна стать «абсолютным и неколебимым фундаментом» абсолютной науки (философии) и (после определенного опосредования) системы частных наук. Такое основание и находит Декарт в ego cogitans. Впрочем, меня сейчас не интересует ни картезианский метод как таковой, ни его результаты. Важнее рассмотреть появление самой идеи научного метода в той форме, которую придает ей Новое время.

Принято считать, что именно Новое время, впервые выдвинув жесткие требования к методу исследования, обрело, наконец, обетованную землю науки как таковой после долгого странствования в пустыне схоластической метафизики. И произошло это некоторым образом неожиданно, в форме этакого интеллектуального Большого взрыва. Между тем, более тщательное изучение существа дела показывает, что фигура бога-обманщика – не просто литературный прием Декарта, но отзвук серьезной богословской проблемы, относящейся к позднему средневековью. Проблема эта появилась в сочинениях Оккама (Вильгельма Оккамского) и разрабатывалась его последователями. Тезис Оккама состоял именно в том, что ясное и отчетливое и при этом непосредственное (интуитивное, как говорили в те времена) восприятие вещи не может служить гарантией ее существования. Оккам имел в виду, конечно, особые случаи, и выдвигал свой тезис только supernaturaliter loquendo, рассуждая примерно так: если Бог причина существования вещей, а существующие вещи, как мы полагаем, – причина ясного и отчетливого восприятия, то Бог – первая и главная причина данности предметов сознанию, и, тем самым, Он способен вызвать ясное и отчетливое восприятие и без посредства существующих вещей. Интрига здесь вот в чем. С одной стороны, считать иначе означало бы ограничивать Божественный суверенитет, автаркию Бога. С другой стороны, Бог, внушающий человеку представление о несуществующих вещах как существующих, как кажется на первый взгляд, попросту вводит человека в заблуждение: отсюда картезианские выражения deceptor potentissimus, le dieu trompeur. Между тем, уже Лейбниц заметил, что обвинение Бога в обмане на том основании, что вещи мира могут оказаться несуществующими, просто-напросто указывает на определенные предвзятые мнения относительного самого понятия действительности и истины, незамеченные Декартом вопреки стремлению избежать каких бы то ни было предрассудков.

Впрочем, уже Оккаму приходилось разъяснять возникающие в связи с его тезисом недоразумения. В одном месте он пишет: «Но Бог ни перед кем не несет никаких обязательств и никому ничего не должен, как если бы Он был чьим-то должником, а значит, немыслимо, чтобы Он делал что-то такое, чего не должен делать, или, наоборот, не делал чего-то такого, что должен делать» (In sent. comm. II dist. 19 H). Ученики Оккама во второй половине 14 в. разъясняли сказанное в том смысле, что Бог не брал на себя никаких эпистемических обязательств перед человеком. Не возможность научного познания истины составляет предмет Божественного обетования и Благой вести, но возможность спасения.

На эту оппозицию познания и спасения я и хочу обратить особое внимание. С одной стороны, понятно (и схоласты во второй половине 14 в. видели это со всей возможной ясностью), что тезис Оккама о возможности подстановки никак не обнаруживаемого Божественного вмешательства на место естественной причинности, делает невозможной натурфилософию. Как пишет Петр из Ailly, «ведь так становятся ненадежными все естественные доказательства» (In sent. comm. I, q. 1, a. 1, concl. 3). С другой стороны, как мы видим, Бог номиналистов, оставаясь гарантом человеческого спасения, перестает быть гарантом надежности человеческого мира в смысле его податливости познанию. Мир, оставаясь миром Божиим, не обязан откликаться на теоретический интерес человека, как если бы Бог нес перед нами определенные теоретические обязательства.

Картезианское cogito и Галилеева математизированная наука осваивают именно это поле свободы. Более того, если мы примем во внимание только что бегло «пересказанные», и весьма драматические по сути, богословские и метафизические поиски в позднем средневековье, то Новое время и его науки предстают совсем в ином свете: а именно – как попытка укрепить и расширить своего рода плацдарм надежного знания о мире перед лицом Божественного абсолютизма. Средства этой работы должны быть подстать размерам опасности: отсюда картезианские поиски абсолютного основания наук и рассуждения Галилея об уподоблении (по силе, но не по широте) человеческого интеллекта, пользующегося в исследовании природы математикой, интеллекту Божественному.

В нашу эпоху мы по-прежнему продолжаем укреплять этот плацдарм. В этой деятельности утверждает себя человеческая свобода и человеческая самостоятельность. Сознание такой самостоятельности и самодостаточности звучит уже в знаменитом ответе Лапласа Наполеону в связи с отсутствием упоминания о Боге в пятитомной «Небесной механике»: «Государь, я не нуждался в этой гипотезе». Человек осваивает отведенную ему территорию, но постепенно начинает считать ее всем миром.

Мы не можем (разве что в очень незначительной степени) диктовать миру, чем ему надлежит интересоваться. Вместе со смертью традиционных обществ умерло и понятие всеобщего интереса, общезначимых культурных тем и интеллектуальных предметов. Но даже в нашем атомизированном мире странным образом жива идея самоосуществления человека. Человек по-прежнему видится как задача для себя. Впрочем, решение этой задачи затруднено тем, что вместе с уходом в прошлое традиционных обществ произошел распад «образа человека». Мы должны констатировать, что больше не знаем, что (или кто) есть человек. Наука, постепенно превращающая в самосознании современной культуры из упомянутого мной выше плацдарма человеческой эпистемической безопасности в тотальность мира, все больше узнает о виде homo sapiens, но очень далека от постижения человека в его целостности. Идея спасения всегда связывалась в христианском мире с человеческим поступком, с таким качеством поступка как греховность или праведность, добро или зло. Критика науки – не моя цель сегодня, но очевидно, что в своем идеологическом обличье наука стремится представить себя как тотальность достоверного знания, а неосвоенность той или иной области – как «еще неосвоенность». Однако, быть может разумно допустить, по крайней мере это имеет достаточно серьезные исторические основания, что наука работает только в одном значимом для человека измерении, что спасением или, в секулярной форме, – самореализацией – человека как существа ответственного за свое этическое самоопределение она не может заниматься, основываясь на тех содержательных и методологических предпосылках, которые, собственно, и определяют ее как науку.

Мы не знаем больше, что есть человек. Образ человека распался и размножился в нашем мультикультурном пространстве. В этой связи банально и нелепо просто констатировать, что «мир лежит во зле». Мы должны принять это незнание и этот распад как правду времени, как нашу судьбу. Она, может случиться, есть следствие некоего переплетения наших собственных действий, которое следует назвать виной, но общество утратило язык, на котором эта вина могла бы быть кому-то вменена, скажем некоему коллективному Адаму. Признать это, означает признать одновременно, что на смену традиционному телеологическому пониманию самоосуществления человека приходит экспериментальное. Иными словами утрата определения человека, исходящего из некоторой его всеобщей сущности или природы, делает невозможным в качестве всеобщего этического мотива самоосуществление как движение в направлении пред-заданного человеческого или богочеловеческого образца. Человек ищет себя. Все современное искусство не поучает, но инсценирует эксперимент, в котором неизвестный себе человек пытается так или иначе себя приоткрыть.

Впрочем, следует признать, что хранимое традицией знание о человеке остается в современном обществе «знанием в себе», частным делом «узкого круга лиц», которые уже по каким-то причинам оказались «внутри» этого знания. Я не думаю, что в качестве шага навстречу современности церковь нуждается в какой-то реформе или перестройке богословия в виде отказа от традиционного языка и традиционной системы понятий и символов и простой замены его на некий иной язык, стремящийся быть «современным» (читай, «научным») и претендующий на унивокальность. Скорее, церковь нуждается в искусном истолкования того, чем она и только она уже обладает, нуждается в культивировании, так сказать, ростка своего знания в среде другого языка в современном культурном пространстве, в котором наука, без сомнения, – решающий момент. В этих попытках, в частности, богословие не может больше настаивать на таком метафизическом Боге, который якобы a priori дан нам в глубине нашей собственной сущности, сотворенной по Его образу и подобию, поскольку наша сущность нам неведома. Скорее, Бог это Тот, благодаря Кому и через Кого нам будет наконец открыто, кто мы есть.

Итак, по моему мнению, в центр диалога науки и веры должен быть помещен вопрос «что есть человек?». Удивительным образом, этот вопрос формулирует и Кант в качестве такого, к которому сводятся все остальные вопросы, в которых «каждый человек имеет свой интерес». Я утверждал, что в нынешнем мире нет ничего такого, в чем каждый человек имел бы свой интерес. Но даже если по словам Ахматовой, человек не хочет узнавать себя, этот вопрос стоит выращивать в пространстве культуры, посвятив этому делу определенные общие усилия.

I. Термин «архитектура сознания» это понятие социокультурное, историческое и нейрофизиологическое, во многом функционирующее как часть «философии сознания». Согласно теории, внутренние функции человеческого сознания имеют двустороннюю связь с соответствующими внешними символическими функциями культуры. Понятие архитектуры сознания имеет как научные, так и философские корни. Его научная составляющая основывается на данных антропологии, биологии, неврологии, психологии, культурологии, истории и функциональной лингвистики. Его философские истоки восходят ко взглядам Ж. Кондорсе, Э. Гуссерля и М. Мерло-Понти. До некоторой степени схожих взглядов придерживались, например, Л. С. Выготский, А. Р. Лурия в России и Дж. Брюнер, М. Дональд и Дж. Вертш в Северной Америке. Понятие архитертуры сознания подчеркивает подвижность и историчность внутренней архитектуры сознания, структуры которого соотносятся с изменениями социо-культурной ситуации. Это понятия отклоняет представление о том, что один универсальный склад сознания и соответствующая ему культура могут быть конечной целью исторического развития.

Человек есть существо создающее и использующее символы. Наша нервная система, как у всех млекопитающих и приматов, организована в систему корковых центров. Эти центры получают сигналы от наших органов чувств, то есть зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса и, возможно, каких-то других, не упомянутых здесь. Эти сигналы сначала преобразуются в модели, сценарии, которые затем анализируются и дробятся сознанием на группы из отдельных взаимосвязанных объектов, которые объединяются в одну группу на основе той роли и значимости, которая им приписывается в поведении человека. Значительная часть когнитивных ресурсов человеческого мозга откладывается в подсознании и может быть доступна через возможности языка или внешнее сенсорное воздействие. Человеческое сознание – это очень маленькое окно, через которое человек воспринимает и осознает свое тело как субъект действия в культурной обстановке, наполненной знакомыми динамичными сценариями, в которых – что особенно важно – мы можем воспринимать других людей, по отношению к которым мы можем сформировать определенные когнитивные или эмоциональные связи. В рамках этих сценариев мы также соотносим себя с культурно значимыми объектами действительности с целью принятия решений или осуществления действий.

Представляется, что среди психологов, неврологов, антропологов, когнитивных психологов, специалистов по функциональной и психолингвистике растет понимание того, что ребенок не рождается с готовыми категориями знания или устоявшейся грамматикой. Он получает эти знания в процессе инкультурации, приобщаясь к культурным нормам своей семьи и окружающего сообщества. Все многообразие функций, осуществляемых структурами нервной системы – как структурированными, так и рассеянными - контролируется единым общесистемным центром управления, а именно - Эго. Человеческое “Эго” не локализовано в какой-то конкретной части мозга или тела, однако оно осуществляет общее управление, как всеми частями мозга, так и тела. Мы называем всю эту систему физической и психической активности человека под единым высшим контролем Эго - “архитектурой сознания”.

Есть основания полагать, что составляющие этой системы изначально систематизируются и интегрируются в процессе сознательного обучения. Прежде всего они активизируются благодаря осознанному “взаимному приспособлению” ребенка к воспитателям и учителям, к культурным реалиям окружающего мира, таким как образы, жесты, слова, фразы, предложения, а также деятельность человека в области спорта, танца и музыки. Эти материальные стимулы, приходящие из внешнего мира, представляют собой как требующие описания факты, так и требующие осмысления знаки, символы. В качестве символов они символизируют какой-либо значимый денотат, но описанное символом значение отнюдь не является однозначным. За символом стоит множество значений, так как любой символ, который предназначен для прочтения в определенном контексте человеческой деятельности, может быть получен и воспринят в совершенно другом от первоначального контексте, в результате недостатка обратной связи между говорящим и слушающим, или писателем и читателем. Таким образом, любой символ может теоретически иметь множество различных значений. Кроме того, в мире человеческого опыта практически каждый элемент или событие может различными способами повлиять на человеческое восприятие и его банк знаний. Такие объекты окружающего мира как дневники, записные книжки, бухгалтерские книги, фотографии, электронные носители информации и т.д., представляют собой специализированные запоминающие устройства, однако за пределами таких специальных “носителей информации” каждый объект физической реальности является своего рода экзограммой, то есть неким внешним следом памяти, который превращает окружающий материальный мир в подлинный источник значений и смыслов, доступный с помощью процессов восприятия. Лишь когда этот источник смыслов доступен для человеческого сообщества через процессы общественного восприятия, только тогда в мире для человека появляются цвет, чувства и ощущения, цели, модели и сценарии, объекты и т.д. Все эти объекты восприятия организуются в социуме и находят выражение в языке и других знаковых системах. Философ Джоржд Беркли утверждал, что “существовать значить быть в восприятии”, однако он не продолжил свою мысль до утверждения, что наше восприятие основано на том, что объекты восприятия были даны нам из окружающей культуры посредством процесса инкультурации. Приобщение человеческого сознания к культуре определяет его способность гибко реагировать на изменения исторического и культурного характера и делает возможными быстрые культурные изменения. Однако благодаря этому же процессу сознание оказывается склонным к “идеологизации”, если оно полностью отвергает происходящие культурные и исторические изменения.

II. Все же следует добавить, что в основе любой “идеологии” обычно находится архитектура сознания, которая могла бы поддерживать вполне эффективно функционирующую культуру, если бы только это сознание не было отравлено стремлением возвести в абсолют какую-то одну данность. Схожие идеи высказывает Ханс-Георг Гадамер в отношении “предрассудков”: существование “предрассудков” есть необходимая эвристическая предпосылка для функционирования герменевтики, ели только человек их не абсолютизирует.

Христианство принципиально поддерживает развитие человечества. “Премудрость”, “София”, “Логос” – все это имена Иисуса Христа и в Ветхом, и в Новом Завете. Еще в древние времена церковь решилась воспринять рациональные принципы древнегреческой философии и науки, когда проповедовала христианство в эллинистическом мире. Позднее она также восприняла и римское право. Христианская церковь поддерживала первые европейские университеты и с их помощью смогла воспринять те достижения в области математики и естествознания, которые могла предложить арабская наука. Единственным недостатком, который мы можем отметить, оглядываясь на историю церкви, было принятие конкретной космологической теории, а именно теории Аристотеля, в качестве символа христианской жизни на земле. Бог как Создатель и Высший Судия обитает в своем Небесном Чертоге, откуда он взирает на все происходящее на земле, как в плане физическом, так и духовном и судит этот мир. Бог Высший Судия со своего небесного престола решает судьбу каждого человека после смерти. Души тех, кому суждено спастись, после смерти возносятся на небеса, а проклятые души низвергаются в недра земли, в Ад, скрытый от радостных взоров спасенных.

Этот образ того, как и где Бог вершить свой суд и правит миром, был, безусловно, некоей метафорой и использовался в Библии и духовной литературе символически. В течение многих веков этот образ был близок и понятен каждому простому смертному. Затем открытия Коперника вызвали смущение в умах верующих, так как и сами верующие и их пастыри рассматривали астрономию Коперника с религиозной, а не с научной точки зрения. Большинство современных историков признают, что во времена Галилея теория Коперника с чисто научной точки зрения была всего лишь непроверенной гипотезой, и что конкретный данные, подтверждающие факт движения земли, появились только через сто лет после процесса над Галилеем, когда впервые было измерено очевидное перспективное смещение близлежащего небесного светила, вызванное вращением Земли вокруг Солнца. Тем временем, математические методы интенсивно внедрялись в науки о природе и математические модели и формулы стали использоваться в географии, хронологии, финансовом деле, эпистемологии, политической философии и даже в собственно философии, ставя под сомнения прежнюю освященную религией картину мира, которая просуществовала уже тысячу лет.

Эта старая картина мира представляла собой концепцию христианского мира. Понятие христианского мира объединяло запад в политическом и религиозном плане в течение более тысячелетия. Как приемник Римской империи, христианский мир принимал на себя роль главного авторитета в вопросах общественной жизни, политики, морали и веры. Исторические события, особенно приобщение к европейской цивилизации германских племен и кельтов, давали христианскому миру такое право. Однако христианская цивилизация вела себя так, словно ей принадлежало суверенное право контролировать и разрешать либо запрещать любые проявления человеческой деятельности, даже выходящие за рамки строго религиозной или христианской сферы. Это право было поставлено под сомнение в 16-17 вв. сначала во время Реформации, а затем в результате открытий Коперника и научной революции. В той мере, в какой христианская церковь как организация действовала, опираясь на свое предполагаемое верховное право на Истину и Моральность всего, что происходило в Европе того времени, при этом не сумев разобраться в своих собственных делах, ее действия нельзя признать законными или правильными. Можно сказать, что претензии церкви на верховное право контролировать европейскую цивилизацию были “идеологией” в худшем смысле этого слова.

Однако было бы неправомочно утверждать, что церковь не имела никакого права на существование перед лицом народа и государства, как это утверждали в 18 в. Бурбоны во Франции и Испании под влиянием идей так называемых Просветителей. Это было бы равносильно опровержению одной идеологии с помощью другой – идеологии секуляризма и сциентизма. Секуляризм утверждает, что у религии не должно быть никаких публичных прав. Сциентизм утверждает, что единственным критерием истины может быть только наука. Начиная с 18 в., светский сциентизм широко распространился в западных странах, в результате чего христианская церковь подвергалась гонениям, а ее влияние на политическую и культурную жизнь общества и возможности организовывать школы теперь существенно ограничены. В настоящее время христианские организации на западе испытывают значительное давление со стороны представителей сциентизма, особенно в академических и культурных кругах Северной Америки. В Европе же светский сциентизм угрожает стать все-европейской идеологией, хотя делает это скорее неявно и исподволь, нежели агрессивно. Претензии сциентизма на руководящую роль в общественной жизни и монополию на Истину тоже можно назвать “идеологией” в худшем смысле этого слова.

Когда две идеологии вступают в конфликт и пытаются вытеснить друг друга, то необходимо попытаться выяснить, нет ли какого-либо способа примирить эти две идеологии и заставить их заключить почетный мир. В основе любой идеологии всегда лежит какая-то разумная культурная концепция, которая отнюдь не всегда исключает концепцию, лежащую в основе конкурирующей идеологии, и даже возможно эти две концепции способны обогатить друг друга, если они будут сосуществовать, а не враждовать. Давайте продолжим это рассуждение.

Вернемся к самому началу дискуссии – культурная история растущего ребенка: ребенок наделен способностью приспосабливаться и приобщаться к культуре в символическом мире, где проходит его развитие и образование. Таким образом он приобретает соответствующую “архитектуру ума”, приспособленную к конкретной культурной среде – ребенок чувствует себя там как рыба в воде, это его “автопилот”, контролирующий его бессознательные действия и высвобождающий внимание для более важных задач. Вероятно, в современном глобальном мире довольно редко можно встретить ситуацию, когда местная культура развивается в чистом виде, без инородных и потенциально противоречивых элементов. Архитектура сознания сегодня по большей части не бывает однородной, и уж конечно не бывает религиозно однородной – христиане общаются с евреями и мусульманами, православные общаются с католиками и протестантами, верующие – с атеистами. Могут ли все эти представители разнородного населения научиться понимать, уважать или даже культурно обогатить друг друга?

Мне вспоминается ситуация в Марокко, охарактеризованная в знаменитом эссе Клиффорда Гирца “Насыщенное описание” (Geertz, C. The Interpretation of Cultures. NY: Basic Books, 1973, стр. 3-32). Различные культуры Марокко – берберская, еврейская и французская культуры, причудливо смешиваются, хотя каждая из них сохраняет свой собственный язык, собственный стиль деловых отношений и свои собственные юридические и социальные обычаи и правила поведения – и эта ситуация существует в течение нескольких веков. Быть может нашему времени стоит взять такие отношения за основу?

Есть серьезные основания полагать, что взрослая сформировавшаяся личность, воспитанная в одной культурной среде, может воспринять и другую культуру. Например, согласно утверждениями специалистов по обучению “второму языку”, у человека нет никаких препятствий для изучения второго языка, в том числе для свободного владения им. Однако если человек полностью или частично воспринял одну культуру, насколько сложно ему будет адаптироваться к новой, совершенно другой культурной среде? В голову сразу же приходит пример Хелен Келлер, жизнь которой наглядно свидетельствует о значительной способности человеческого сознания адаптироваться в новых условиях. Хотя Хелен была глуха и слепа с детства и могла использовать для восприятия лишь обоняние и осязание, ей удалось, тем не менее, стать полноценным членом американской общественной и культурной жизни. Американская культура основана главным образом на наглядной звуковой и зрительной информации. Однако Хелен не только овладела английским языком, но и немецким, французским, испанским – и все это лишь руководствуясь обонянием и осязанием. Она сумела воспринять все богатство культуры этих языков, хотя они структурно отличались и друг от друга и от англоязычной культуры.

Любая взрослая личность, соприкоснувшись с инородной культурой, имеет право отказаться от контакта с ней. Такое решение может быть принято под влиянием различных соображений морального, религиозного, научного, политического, экономического, эстетического или национального характера – все эти причины вместе или по отдельности, как мне кажется, можно выдвинуть в качестве обоснования, изолируя те социальные контексты, которые могут привести к возникновению напряженности. Инородную культуру можно окрестить “примитивной”, “безнравственной”, “еретической”, “идолопоклоннической”, “нездоровой” или “противоречащей разуму и ретроградной”. Можно предположить, что необходимо помешать этой культуре свободно функционировать в обществе, чтобы ее недостатки не отравили несформировавшиеся и незрелые умы, а так же чтобы инородная культура не давала возможности проявиться “подрывным” элементам общества и не вызвала “беспорядков”. Таким способом любой отдельный человек или группа нашего сообщества может превратить нашу культуру и присущую ей архитектуру сознания в “идеологию” в отношении к чужой культуре. Как мы все знаем, несмотря на существование Американской конституции и Билля о правах, не все жители США имели возможность пользоваться благами, предоставляемыми этими документами. Бывшие чернокожие рабы, американские индейцы и неимущие иммигранты испытывали враждебность со стороны потомков Британских колонистов, которые изолировали и жестоко обращались с ними в течение нескольких столетий. Темнокожее население и выходцы из стран Азии получили полные гражданские права только лишь в 60-е годы 20 в. Немногие современные американцы относятся к таким изменениям негативно. Несмотря на некоторую напряженность, существующую в отношениях между различными культурными группами, общество более не поддерживает политику изоляции какого-либо из этнических меньшинств.

III. В современной культурной среде положение религии как исторической культурно-образующей силы также пересматривается и видоизменяется. В Европе и Америке, где культурные модели носят научно-идеологизированный характер, этот процесс особенно сложен. С одной стороны, внутренняя архитектура христианского сознания по-прежнему отражает и отражается в памятниках ее культурного прошлого, таких как духовные тексты, обряды и церковные организации. С другой стороны, весь этот опыт и практика христианкой культуры, по-видимому, сами уже стали неотъемлемой частью культурных влияний, которые компенсируют их религиозное содержание. Они могут привести к сокращению взаимодействия с культурной средой или же послужить основанием для идеологизации мышления общества. Чтобы остаться жизнеспособной, живой архитектурой сознания, религия должна найти способ сосуществовать и взаимодействовать с влиятельными светскими культурами, действующими в том же культурном пространстве. Более конкретно, “компенсирующая” сила представлена наукой, рационально-бюрократической манипулятивной системой отношений и новыми силами глобализации. Этот диалог, вероятно, потребует внимательного пересмотра всех основных религиозных доктрин и принципов, развития религией ее собственных форм устоявшихся культурных традиций и формирования нового взгляда на эффективность различных форм взаимодействия внутри сложного культурного пространства. Цель такого диалога – дать возможность каждому человеку развить здоровую архитектура сознания, которая сформируется посредством активного участия и воспитания в родной культурной среде, при этом проявляя уважение к другим культурам, которые также имеют свое место в том же культурном сообществе и взаимодействуют друг с другом. Такую проблему ставит 21 век и перед религиозным, и перед светским сообществом, которое христиане должны целиком и полностью понять и принять как свое.