ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫЕ СОЧИНЕНИЯ АРИСТОТЕЛЯ Четыре трактата Аристотеля, помещенные в настоя- щем томе,—«Физика», «О небе», «О возникновении и уничтожении» и «Метеорологика»— образуют в опре- деленном смысле единое целое. В своде сочинений Аристотеля в том виде, в каком этот свод дошел до нас от античных редакторов аристотелевских рукописей, эти трактаты расположены в вышеуказанном порядке, занимая в каноническом берлинском издании 1831 г. 207 страниц — от 184-й до 390-й. Такое расположение отнюдь не случайно: оно соответствует замыслу самого Аристотеля, который в знаменитом начале «Метеоро- логики» указывает именно эту последовательность: «Мы уже говорили прежде о первопричинах природы, о всякого рода естественном движении и затем о звез- дах, упорядоченных в соответствии с обращением не- бес, о количестве, свойствах и взаимных превращениях телесных элементов, о всеобщем возникновении и унич- тожении, Теперь же нам предстоит рассмотреть только ту часть этой науки, которую все до сих пор называли метеорологией» («Метеорологика» 1 1, 338 а 20— 26). И затем следует перечисление тех явлений, которые предполагается рассмотреть в «Метеорологике». Закон- чив это перечисление, Аристотель продолжает: «Опи- сав все это, посмотрим затем, не можем ли мы обыч- ным нашим способом представить также исследование о животных и растениях как в целом, так и по отдель- ности [о каждом предмете]; и тогда мы, пожалуй, вполне завершим то изложение, которое задумали вна- чале» (Метеор. 1 1, 339 а 5—9). Итак, книгам о животных и растениях Аристотель предпосылает изложение общих физических принципов («нервонрнчпн природы»), а затем всей совокупно- сти явлений, наблюдаемых в мире неорганической природы, т. е. явлений, которые в позднейшее время ста- ли объектом исследования таких наук, как физика, астро- номия, химия, метеорология и геология. Действительно, все эти науки как в зародыше содержатся в четырех названных трактатах. Следует, однако, заметить, что при рассмотрении определенных групп явлений Ари- стотель не стремится к полному и исчерпывающему изложению имевшегося в его распоряжении эмпириче- ского материала. В трактате «О Небе» мы не найдем ни описания небосвода, ни даже перечисления планет (что может удивить читателя, впервые знакомящегося с этим сочинением); а географические сведения, сооб- щаемые. в некоторых главах «Метеорологики», служат лишь иллюстрациями к общим положениям, развивае- мым автором, и отнюдь не претендуют на то, чтобы дать более или менее полное описание известной к тому времени ойкумены. Подробное изложение дан- ных наблюдательной астрономии и описательной геогра- фии — двух наук, приобретших в IV в. до н.э. уже вполне самостоятельное значение, не входило в задачу Аристотеля. Четыре трактата, включенные в настоящий том, являются скорее курсом теоретического естество- знания, а отнюдь не энциклопедией наук о неоргани- ческой природе, тем более что общие принципы, изла- гаемые в этих трактатах, в равной мере применимы и к миру живых существ. Значит ли это, что «Физика», «О Небе», «О возник- новении и уничтожении» и «Метеорологика» представ- ляют собой как бы части единого сочинения, написан- ные последовательно одна за другой, в порядке выпол- нения заранее намеченного и продуманного плана? Именно таким образом исследователи прежнего вре- мени склонны были трактовать не только эти сочине- ния, но и весь аристотелевский свод от «Органона» до «Риторики», за исключением, быть может, лишь не- скольких небольших трактатов, принадлежность кото- рых Аристотелю представлялась сомнительной. Весь этот свод рассматривался как целостное и более или менее законченное изложение аристотелевской системы наук, включавшей логику, естествознание, метафизику, этику, политику, поэтику и риторику,— изложение, вы- полненное философом па склоне лет и бывшее гран- диозным завершением всей его научной деятельности. В XIX в. эта точка зрения была господствующей, ее развивал, в частности, Э. Целлер в своей многотомной истории греческой философии '. Эта точка зрения была в основе своей поколеблена замечательными работами В. Йегера, появившимися в первой четверти нашего столетия^ Главным образом на примере «Метафизики» и этических сочинений Пегер убедительно показал, что трактаты Аристотеля отнюдь не были книгами, создававшимися сразу в том виде, в каком они до нас дошли. Их мнимое единство следует считать делом рук позднейших редакторов ари- стотелевского наследия. Большинство из них представ- ляют собой соединение глав, написанных в разное вре- мя и отражающих различные этапы творческого раз- вития философа. Этим объясняются и неоднородность их структуры, доходящая порой до хаотичности (осо- бенно в «Метафизике»), и встречающиеся в них проти- воречия и повторения, неоправданные перескоки с одного сюжета на другой, и случаи совмещения в одном и том же сочинении концепций, явно исключаю- щих друг друга. Так, например, восьмая глава двена- дцатой книги «Метафизики», в которой развивается учение о множестве неподвижных первичных сущно- стей, приводящих в движение небесные сферы, и содер- жатся ссылки на космологические модели Евдокса и Каллиппа, является, по мнению Йегера, позднейшей вставкой, ибо и в предшествующих и в последующих главах той же книги говорится лишь о едином перво- двигателе, первопричине и начале всякого движения. Вообще Йегер полагает, что учение о божественном перводвигателе было создано Аристотелем в сравни- тельно ранний период его творческого развития, еще носивший на себе следы платонизма, в то время как концепция природы (physis) как источника самодви- жения IT саморазвития была, по-видимому, разработана Аристотелем позднее, в результате длительных естест- веннонаучных изысканий. Отдельные частные выводы, к которым приходил Пегер, были раскритикованы другими учеными и в r ^ ^' ^""""• Die Philosophie der Griechen in ihrer geschicht- l^heii Entwickluiig dargestellt, Aufl. 3. Leipzig, 1879, Teil II ^ (^ristoteles und die alten Peripaletiker). W Jaeger. Studien zur Entwickhingsgeschichte der Meta- pnyslkties Anstoteles. Berlin, 1912; Ibidem. Aristoteles. Gnindle- gung einer Geschichte seiner Entwicklung. Berlin, 1923, 1955. настоящее время в большинстве своем не находят под- держки. Однако общие принципы его подхода к изуче- нию литературного наследия Аристотеля получили широкое признание. До настоящего времени многие исследователи занимаются скрупулезным анализом ари- стотелевских сочинений, пытаясь обнаружить в них — II действительно обнаруживая — противоречия и не- однородности в целях выявления и установления хро- нологической последовательности различных слоев в тексте этих сочинений. В определенном отношении эта работа была полезной — прежде всего потому, что мы теперь лучше понимаем особенности структуры и тек- ста аристотелевских трактатов. Теперь, вероятно, уже никто не станет утверждать, что дошедший до нас Corpus Aristotelicum возник строго планомерно, в по- рядке подведения итогов творческой деятельности Ари- стотеля. Но для решения фундаментального вопроса о хронологической последовательности, в какой созда- вались те или иные части этого свода, и, следователь- но, об эволюции воззрений их автора аналитическая работа аристотелеведов дала поразительно мало. Доста- точно сравнить эту ситуацию с тем, что мы знаем о хронологии диалогов Платона: каковы бы ни были отдельные неясности, все же относительную хроноло- гию большинства этих диалогов можно считать уста- новленной со значительной степенью надежности. В отношении сочинений Аристотеля мы еще очень далеки от такого положения. В нашу задачу не входит разбор новейших тенден- ций в аристотелеведении, появление которых было в большой мере стимулировано работами Йегера. Общим моментом для этих тенденций является, пожалуй, по- вышенный интерес к недошедшим до нас «экзотерпче- ским» сочинениям Аристотеля, которые были написаны еще в годы его пребывания в Платоновской академии и в большинстве своем принадлежали к жанру фило- софского диалога. В течение III—1 вв. до н. э. эти сочинения были весьма популярны; в частности, их хороши знал Цицерон, являющийся одним из основных источников сведений о творчестве раннего Аристотеля. Все, что мы знаем об этих сочинениях, свидетельст- вует о том, что и по форме н по содержанию они резко отличались от трактатов, дошедших до нас в составе аристотелевского свода. Это уже само по себе загадоч- 8 пое обстоятельство породило много предположений и гипотез, среди которых мы отметим, как наиболее пара- доксальную, гипотезу II. Цюрхера, выдвинутую им в 1952 г. ' " Основной тезис Цюрхера состоит в том, что ряд трактатов, вошедших в Corpus Aristotelicum (включая «Метафизику»), были написаны не Аристотелем, а его учениками — Феофрастом и другими ранними предста- вителями перипатетической школы. С этим тезисом согласуются известные нам факты многострадальной истории рукописного наследия Аристотеля. Незадолго до своей смерти (в 287 г. до п. э.) Феофраст, бывший тогда руководителем школы, составил завещание, до- шедшее до пас в изложении Диогена Лаэртского. В этом документе Феофраст завещал всю библиотеку Ликея своему ученику, Нелею из Скепсия, который впоследствии перевез ее на свою родину, в Скепсий (в северо-западной части Малой Азии). После смерти Нелея в связи с общим упадком перипатетической школы библиотека оказалась в беспризорном состоя- нии и частично была расхищена н погибла. Оставшаяся со часть была приобретена на рубеже II—1 вв. до н. э. афинским богачом и коллекционером Апеллпконом Теосским. Не исключено, впрочем, что многие ру- кописи из этой библиотеки могли попасть в течение III и II вв. до н.э. в Александрию и в другие места. В 86 г. до н.э. библиотека Апелликона была захва- чена в качестве военной добычи Суллой и вывезена в Рим. Там она перешла в ведение известного грамма- тика Андроника Родосского, который подверг ее обра- ботке II редактированию. Не имея возможности отде- лить сочинения, принадлежавшие самому Аристотелю, от сочинений других перипатетиков, Андроник обозна- чил всю совокупность обработанных им трактатов как собрание трудов Аристотеля, п в таком виде они были переданы потомству. Таким образом, по мнению Цюр- хера, Corpus Aristotelicum было бы правильное обозна- чить как Corpus Scriptorum Peripateticorum Vetcrum. 11з этого, однако, не следует, что в этом своде нет ' /. Zurcher. Aristoteles Wei'k und Geist. Paderborn, 1952. 9 сочинений самого Аристотеля: их только значительно меньше, чем предполагалось до сих пор '. Гипотеза Цгорхера вызвала оживленную дискуссию, по была решительно отвергнута большинством аристо- телеведов. Так ли, однако, она нелепа, как кажется на первый взгляд? Автор появившегося недавно фунда- ментального труда о жизни и деятельности Аристотеля А.-Г. Хруст ^ относится к гипотезе Цюрхера с явным сочувствием и, не примыкая к пей прямо, считает ее вполне допустимой рабочей гипотезой, подлежащей дальнейшему изучению и проверке. Так, например, Хруст полагает, что период жизни Аристотеля, после- довавший за его уходом из Академии, не мог быть слишком плодотворным в творческом отношении: это были беспокойные годы, связанные с частыми пере- ездами и заботами ненаучного характера. Обычно счи- тается, что биологические труды, входящие в состав аристотелевского свода, и прежде всего объемистая «История животных», были созданы на основе бога- тейших материалов, собранных Аристотелем как раз в это время — в годы его пребывания в Ассосе (около Атарнеи) и на острове Лесбос. По мнению Хруста, маловероятно, чтобы огромная работа, отраженная в этих трактатах, могла быть проведена в течение каких- нибудь 3—4 лет, тем более если учесть, что, во-первых, до этого, в Академии, Аристотель, по-видимому, не за- нимался биологическими исследованиями и, во-вторых, Аристотель прибыл в Атарнею с важными дипломати- ческими поручениями Филиппа Македонского, выполне- ние которых должно было отнимать у него немало времени. Все это позволяет предположить, что указан- ные биологические трактаты были написаны не Аристо- телем, а скорее всего Феофрастом, который, согласно распределению функций среди учеников Аристотеля, специализировался как раз в области естественнонауч- ных изысканий. При этом, разумеется, Феофраст мог воспользоваться наблюдениями и заметками самого Аристотеля. ' То, что по крайней мере некоторые трактаты, вк.чю- чепные в свод Дндропико.м, пе принадлежат Ариститс.чю, было признано уже давно (напр. «О космосе», «О Ксенофанс, Зоно- не, Горгии», «Механика» и др.). '•' А. И. Chroast. Aristotle. New light on his life and on some of his lost works, vol. I (Some novel interpretations oi the man and his life). London, 1973. Мы излагаем эти гипотезы не для того, чтобы выра- зить с ними солидарность, а для того, чтобы показать, дасколько сложной и запутанной является проблема происхождения п истории текстов, входящих в Corpus Aristoteliciim. На пути решения этой проблемы встает масса вопросов, на которые классическая филология нашего времени еще не может ответить сколько-нибудь удовлетворительно. Возможно, что по причине скудо- сти источников информации, находящихся в распоря- жении исследователей, многие вопросы первостепенной важности так навсегда и останутся открытыми. С уче- том этого обстоятельства мы тем не менее примем как факт, что автором естественнонаучных трактатов, включенных в настоящий том, был не Феофраст и не кто-либо иной, а сам Аристотель. Этой позиции при- держивается подавляющее большинство ученых-ари- стотелеведов, и она может быть обоснована убедитель- ными доводами, изложение которых в данной статье заняло бы слишком много места. Что же касается жанровых и стилистических осо- бенностей этих трактатов, а частично и особенностей их структуры, то они объясняются самим характером трактатов. В отличие от «экзотерических» сочинений, создававшихся Аристотелем в эпоху его пребывания в Академии, естественнонаучные трактаты, вошедшие в состав аристотелевского свода, не были литературно обработанными сочинениями, предназначавшимися для широкого распространения и для продажи на книж- ном рынке. Это были конспекты лекций, читавшихся Аристотелем в последние годы его жизни, в Ликее, перед небольшой, но очень квалифицированной ауди- торией, в составе которой были люди, впоследствии ставшие видными представителями перипатетической школы '. Как II всякие конспекты такого рода, эти записи, по-видимому, не воспроизводились лектором слово в слово: в одних местах они были более подроб- ными, приближаясь к устному изложению, в других же служили лишь заметками для памяти, на основе ' Эта точка зрения развита в ряде работ выдающихся уче- ных нашего времени: /. During. Aristotle's De Partibus Animalium, Critical and Literary Commentaries. Gotoborg, 1943: Aristote. Du cicl. Text etabli et traduit par Paul Moraux. Paris, 1965, p. CLVIII—CLXII (Introduction). которых Аристотель развивал свои рассуждения, сопро- вождая их пояснениями, чертежами н наглядными при- мерами, не нашедшими отражения в письменном тексте. Именно этим объясняется пресловутый аристотелев- ский лаконизм, с точки зрения неподготовленного чи- тателя граничащий подчас с невразумительностью. При повторном чтении курса Аристотель вносил в текст конспектов исправления и дополнения, вписывая слова и целые предложения между строчками или на полях рукописи. Не исключено, что в отдельных случаях Аристотель переписывал весь текст лекции заново; именно такой повторной записью можно объяснить наличие двух вариантов первых трех глав седьмой книги «Физики». Мы не знаем, собирался ли Аристотель подвергнуть свои конспекты окончательной литературной обработ- ке. Во всяком случае, он не успел этого сделать. Тем не менее массе текстов, рождавшихся в процессе его лекторской деятельности, Аристотель явно пытался придать систематический характер. Об этом свидетель- ствует и процитированное выше начало «Метеороло- гики», в котором дается набросок обширного лекцион- ного плана, и связующие фразы или даже целые главы, служащие переходами от одного курса к другому или от одной части к другой, и многочисленные отсылки к вопросам, уже изложенным ранее, а также предуве- домления о том, что будет излагаться в дальнейшем. В прежнее время предпринимались попытки исполь- зовать эти указания для установления хронологической последовательности, в какой возникали те или иные тексты; ясно, однако, что подобные соединительные куски, ссылки и предуведомления Аристотель мог вставлять задним числом, в процессе систематизации накопившихся у него конспектов. Вся эта масса текстов, литературно не обработан- ных и лишь частично приведенных в порядок их авто- ром, оказалась после смерти Аристотеля в руках его преемников по школе. Несомненно, что уже тогда многие тексты начали переписываться либо самими учениками Стагирита, либо кем-то по их указанию. Можно представить себе трудности, с которыми столк- нулись эти переписчики. Если снятие копий с одного и того же оригинала выполнялось независимо друг от друга, то в этих копиях неизбежно оказывались рас- хождения, иногда довольно существенные. Как свиде- тельствует Симплпкпй, текст «Физики», которым поль- зовался Евдем, руководивший филиалом школы на острове Родос, отличался от текста, имевшегося у Фео- фраста, что привело к обмену письмами между этими учеными '. О судьбе рукописей Аристотеля после смерти Фео- фраста уже было сказано выше. В конце концов то, что осталось от библиотеки, завещанной Феофрастом Нелею из Скепсия, попало в руки Андроника Родос- ского. Имеются все основания полагать, что Андроник отнесся к своей задаче достаточно добросовестно и серьезно: он не вносил в текст произвольных вставок и изме.нений, а допускавшиеся им в отдельных случаях конъектуры были продиктованы желанием сделать текст более понятным и вразумительным. Учитывая то состояние, в котором находились привезенные Суллой рукописи, можно удивляться не тому, что, стремясь расположить листки в надлежащей последовательности, Андроник порой допускал ошибки, а скорее тому, что таких ошибок оказалось в общем не так уж много. Основное, что было внесено Андроником от себя, отно- силось к разбивке всей массы текстов на трактаты, к расположению этих трактатов в определенной после- довательности и к приданию им надлежащих наимено- ваний. В оригинальных рукописях Аристотеля наиме- нования отдельных курсов, по-видимому, отсутство- вали, н хотя кое-где по имеющимся в тексте ссылкам можно было установить «авторские» заглавия, в дру- гих случаях заглавия трактатов возникали более пли менее случайным образом. Наиболее ярким примером такого случайного заглавия может служить «Метафи- зика»: это была совокупность книг, названных так только потому, что они следовали «после физики» (meta ta Physika). Объединение восьми книг в один общий трактат, озаглавленный «Лекции по физике» (Physike akroasis), также, вероятно, было делом рук позднейших редакторов, хотя само заглавие могло при- надлежать самому Аристотелю. В частности, седьмая книга «Физики», по-видимому, не входила в оконча- тельный вариант аристотелевских лекций о движении. Также случайно оказалась в составе «Метеорологики» ' Simplicias. Commontaria in Physyca 923, 8—15. 13 четвертая книга этого трактата: группа проблем, обсуждаемых в этой книге, имеет весьма специфиче- ский характер и составляла, как надо думать, предмет небольшого самостоятельного цикла лекций. Наконец, как уже было отмечено выше, в оформ- ленный Лидроппком свод аристотелевских сочинений попали некоторые трактаты, явно не принадлежавшие Аристотелю. После такого общего введения перейдем к рассмот- рению отдельных естественнонаучных трудов, публи- куемых в настоящем томе. «ФИЗИКА» По сути дела, заглавием «Физика» можно было бы объединить не восемь книг, входящих в состав этого трактата, а все естественнонаучные сочинения Аристо- теля, включая те из них, которые мы теперь относим к области биологии и психологии. Действительно, со- гласно аристотелевской классификации наук («Мета- физика» VI 1), физика принадлежит к числу основных теоретических дисциплин наряду с математикой и первой философией. Отличие физики от математики состоит в том, что первая изучает предметы, существую- щие самостоятельно и находящиеся в движении (пони- маемом в самом общем смысле), математика же зани- мается вещами неподвижными, но которые самостоя- тельно, отдельно от предметов не существуют (именно таковы числа и геометрические образы — точки, линии, поверхности и фигуры). Наконец, предметом рассмот- рения «первой философии» являются вещи, существую- щие самостоятельно, но неподвижные — это вечные божественные сущности, о которых наиболее подробно говорится в двенадцатой книге «Метафизики» (XII 6-10). Все естественнонаучные сочинения Аристотеля по- священы рассмотрению различных классов движу- щихся природных вещей, следовательно, все эти сочи- нения занимаются рассмотрением «физических» вопро- сов. Что же касается трактата, дошедшего до нас под названием «Лекций по физике», то этот трактат, как мы увидим ниже, служит как бы теоретическим введе- нием ко всем прочим естественнонаучным сочинениям, в которых рассматриваются отдельные классы природ- ных вещей и присущие этим вещам конкретные формы движения. Формулируя содержание «Физики» в самом сжатом виде, мы можем сказать, что в ней исследуются, во-первых, начала (или принципы) любых природных сущностей и, во-вторых, общие проблемы движения. Именно поэтому, как мы знаем из Сцмплпкпя, сам Аристотель и его ближайшие ученики, Феофраст и Евдем, именовали первые пять книг «Физики» книга- ми «о физических началах», а последние три—книга- ми «о движении». Из этих пояснений вытекает, в частности, то обстоя- тельство, что аристотелевская «Физика» имеет очень мало общего с курсами физики Нового времени. Обла- сти явлений, которые впоследствии стали предметом изучения таких физических дисциплин, как оптика, акустика, механика твердых и жидких тел, физика фазовых превращений вещества и т. д., остались за пределами «Физики» (хотя сами по себе эти явления уже начинали привлекать к себе пристальное внимание как Аристотеля, так и других греческих ученых того времени). Еще более существеппое отличие состоит в том, что «Физика» Аристотеля не знает двух основных «китов», на которых зиждется физика наших дней,— во-первых, понятия физического закона и, во-вторых, экспериментального метода — в том смысле, в каком он возник в науке XVII в. Место физического закона занимает у Аристотеля понятие «начала» (arche), а опытное знаипе, играюшее, вообще говоря, большую роль в научной методологии Аристотеля, остается в рамках чисто пассивной эмпирии. Мысль о том, чтобы как-то вмешаться в наблюдаемые явления, попытаться искусственно смоделировать их, воспроизвести в очи- щенных от случайных воздействий условиях, еще не приходила Аристотелю в голову, Итак, «Физика» начинается с вопроса о началах. Понятие начала определяется Аристотелем в «Мета- физике». Указав несколько значений, в каких употреб- ляется в греческом языке термин «начало», он заклю- чает, что «для всех начал обще то, что они суть пер- вое, откуда то пли иное есть, или возникает, пли познается; при этом одни начала содержатся в вещи, дру- гие находятся вне ее» (V 1, 1013 а 15—20). А в пер- вых строках «Физики» говорится, что поскольку «мы тогда уверены, что знаем ту или иную вещь, когда уясняем ее первые причины, первые начала и разла- гаем ее вплоть до элементов... то ясно, что и в науке о природе надо попытаться определить прежде всего то, что относится к началам» (1 1, 184 а 10—15). Каким образом можем мы прийти к познанию при- родных начал, узнать, сколько их и каковы опп? По этому поводу Аристотель сразу же дает свое знамени- тое указание: «Естественный путь к этому ведет от более понятного (точнее—«легче познаваемого».— И. Р.) II явного для нас к более явному и понятному по природе» (там же). В последующих строках Аристо- тель разъясняет, как надо понимать это указание. Ве- щи, данные нам в нашем непосредственном опыте, в своей исходной слитности и целостности, кажутся нам понятными и ясными. На самом деле («по природе») они еще не поняты, пе познаны нами, ибо подлинное, научное познание связано с уяснением их начал. Для того чтобы уяснить начала, которые, по сути дела, дей- ствуют в любом естественном процессе (но только не- Явно, в скрытом виде), нужно расчленить эти вещи на их составные части, логически проанализировать их. Этому анализу и посвящены последующие главы пер- вой книги «Физики». При этом, следуя своему обыкновению, Аристотель подвергает критическому разбору взгляды своих пред- шественников. Он классифицирует эти взгляды чисто формально, пользуясь методом дихотомии; при этом он рассматривает следующие возможности: 1) сущест- вует либо одно начало, либо их много; 2) если сущест- вует только одно начало, то оно или неподвижное, или недвижное; 3) если начал много, то число их либо ограничено, либо безгранично велико. Каждой из этих возможностей сопоставляются взгляды того или иного мыслителя. Разумеется, в процессе такого дихотомиче- ского (и по существу глубоко антиисторического) рас- смотрения в единую рубрику «начал» попадают вещи весьма различные, тем более что древние мыслители вообще не ставили вопроса о «началах» в аристотелев- ском смысле. Чувствуя это, Аристотель замечает, что и то, которые говорили но о «началах», но рассматри- вали существующее в количественном отношении (спрашивая, едино ли сущее пли многое, и если оно многое, то ограничено ли оно по числу или безгранич- но) , шли, по сути дела, сходным путем, ибо фактиче- ски II они занимались отысканием начал. Здесь прояв- ляется типичное для Аристотеля стремление таким образом интерпретировать воззрения своих предшест- венников, чтобы они укладывались в созданную им логическую схему. Пз выделенных Аристотелем возможностей одна, а именно что сущее едино и неподвижно, сразу им отвер- гается, как не имеющая отношения к исследованию природы. Ибо необходимой предпосылкой такого рода исследования, говорит он, должно быть допущение, что природные вещи — пли все. или по крайней мере неко- торые из них — подвижны. Кроме того, если сущее еди- но и неподвижно, то само оно не может быть началом: ведь начало всегда есть начало чего-нибудь другого, а если начало есть сущее, то получится, что сущее уже не едино. Тем не менее Аристотель подвергает деталь- ному рассмотрению положение, что сущее едино и неподвижно, которое он связывает с именами Парме- нида II Мелисса, и показывает его логическую несостоя- тельность. В качестве примера иной точки зрения, со- гласно которой сущее состоит из бесчисленного мно- жества элементов, Аристотель рассматривает учение Анаксагора и приходит к выводу, что и оно содержит много противоречий. «Лучше брать меньше начал и в ограниченном числе, как это делает Эмпедокл» (1 4, 188 а 17—18) —так резюмирует Аристотель свои крити- ческие замечания в адрес Анаксагора. Вопрос о нача- лах смешивается здесь с вопросом об элементах; однако надо иметь в виду, что элементы Эмпедокла, Анаксаго- ра и других «физиков» сходных направлений были, с точки зрения Аристотеля, эквивалентны началам, ибо у этих мыслителей они были именно тем первым, отку- да то или иное есть, или возникает, или познается. Продолжая свои рассуждения, Аристотель отмечает, что все прежние философы принимали в качестве на- чал некие пары протпвоноложностей — будь то разре- женное II плотное (у Анаксимена), огонь и земля (в физике Парменида), полное и пустое (у Демокрита). Это не случайно, указывает Аристотель, а соответст- вует самой сути вещей, ибо всякое изменение, возник- новение II уничтожение, рассматриваемое в самом оощем случае, есть некий переход из противополож- ного в противоположноо (или в промежуточное между ними). Это понимали все, однако ошибка прежних философов состояла в том, что в качестве первичных начал они брали частные случаи противоположностей, например теплое п холодное, другие — влажное и су- хое, иные — нечетное п четное, а некоторые — вражду и любовь. Задача состоит в том, чтобы найти такую пару противоположностей, которая в равной мере отно- силась бы к любым процессам и была бы в полном смысле слова первичной, т. е. не вытекала бы ни из каких других противоположностей. Из логических соображений следует, что такая пара может быть толь- ко одна. Но наряду с этой парой Аристотель считает необходимым допустить еще третье начало — некий природный субстрат, па который действуют противо- положности в ходе любого изменения или возникнове- ния. Рассматривая ряд примеров, взятых из обыденной, повседневной жизни и связанных с возникновением тех или иных вещей, Аристотель показывает, что струк- турная схема этих процессов всегда одна и та же: во всех случаях мы имеем, во-первых, нечто возникаю- щее, во-вторых, то, что противоположно возникающему, и, в-третьих, то, из чего нечто возникает. Все возни- кающее всегда оказывается чем-то оформляющимся, принимающим некий облик, которого раньше не было. Самой общей противоположностью этому облику явля- ется его отсутствие. Наконец, третье начало, тот при- родный субстрат, который лежит в основе возникнове- ния, играет роль материала, оформляемого в процессе итого возникновения. Этим трем началам Аристотель дает наименования «формы» (morphe), «лишенпости» (steresis) п «материи» (hyle). Любопытно, что лишен- ность, т. е. отсутствие формы, трактуется им в качестве действующего начала. В заключение Аристотель по- казывает, каким образом с помощью такой концепту- альной схемы можно разрешить трудности, с которыми сталкивались прежние философы. Таково вкратце содержание первой книги «Физики». Заканчивается эта книга фразой: «А теперь мы про- должим наши рассуждения, начав с иного исходного пункта» (1 9, 192 Ь 3—4). Действительно, во второй книге Аристотель как бы забывает о результатах, полу- ченных им ранее, ц начинает рассматривать новое па- чало, о котором до этого но было и речи. Этим началом является природа (physis). Такая процедура согласу- ется с общими методологическими установками Арп- стотеля. Еще Гегель отметил своеобразный плюрализм философской системы Аристотеля ', выражающийся в том. что к любой проблеме он склонен подходить с раз- ных сторон, причем при каждом таком подходе у пего получаются различные результаты, которые, однако, не обязательно противоречат один другому, а скорее до- полняют друг друга. Что такое природа? Аристотель указывает, что все вообще вещи могут быть разделены на два основных класса: па вещи, существующие по природе, естествен- но. п па предметы, возникшие в силу иных причин. К первому классу относятся животные, растения, а также простые тела пли элементы — огонь, воздух, вода и земля.- Примерами предметов второго класса могут служить ложе, плащ п вообще все то, что создано ру- ками человека. Разница между теми и другими состоит в следующем: вещи, существующие по природе, имеют в самих себе начало движения и покоя, все равно, относится ли это к пространственному перемещению, увеличению и уменьшению или к качественному изме- нению. Предметы, созданные искусственно, не имеют в себе врожденного стремления к изменению пли имеют его по совпадению, т. е. лишь постольку, поскольку им случилось быть сделанными из дерева, камня и т. д. Вот это-то начало движения и покоя в вещах первого класса п называется природой. В «Метафизике» Ари- стотель определяет природу еще следующим образом: «...природа... в первичном и собственном смысле есть сущность, а именно сущность того, что имеет начало движения в самом себе как таковом» (V 4, 1015 а 13—15). Выражаясь более современным языком, мы можем сказать, что «природой» Аристотель именует внутренний источник самодвижения и саморазвития вещей, которым присуще самодвижение или самораз- витие (прежде всего, разумеется, это живые организмы). Само понятие «природа» заимствовано Аристотелем У досократнков п имеет долгую историю, восходя- щую еще к «Одиссее» Гомера^. Появление этого поня- тия в греческой науке лучше, чем что-либо иное, свиде- тельствовало о стихийно-диалектическом характере ' G.W.F. Hegel. Vorlesun^cn uber die Geschichte der Philoso- phic Sarntliche Werkc, Bd. 18. St.utt^art, 1928. CM, //. д. Рожапский. Понятие «природа» у Древних гре- ^• - «Природа», 1974, № 3, стр. 78-83. мышления древних греков, а роль, которую оно играет у Аристотеля, связана с общим «органическим)) духом аристотелевской философии. Касаясь соотношения при- роды II уже известных нам начал — формы и материн. Аристотель разъясняет, что понятие природы имеет двоякий характер: его можно определить и как первую материю, лежащую в основе каждого из тел, имеющих в самом себе начало движения, и как форму, поскольку именно форма есть результат и итог всякого движения. И последнее, пожалуй, будет более правильным: ведь природу по самому смыслу этого слова следует пони- мать как порождение или возникновение (ведь сущест- вительное physis происходит от глагола phyo, phyo- mai — порождаю, возникаю), а во что же порождается порождаемое? Конечно, не в то, из чего оно вышло, а в то, чем оно станет. Следовательно, не материя, а скорее форма есть природа. Кратко остановившись на вопросе об отличии фи- зики от математики, Аристотель переходит к рассмот- рению причин всего происходящего — каковы эти при- чины и сколько их числом. Учение о четырех причи- нах развивается Аристотелем и в других сочинениях («Метафизика» 1 3, III 2, VIII 4; «Вторая аналитика» II II; «О частях животных» 1 1 и др.); кроме того, о нем подробно говорилось во вступительной статье к первому тому данного Собрания сочинений, поэтому на рассмотрении этого учения мы здесь не будем задер- живаться. Охарактеризовав все четыре рода причин и их соотношение друг с другом, Аристотель рассмат- ривает вопрос о случае и самопроизвольности, которые некоторыми философами также относятся к числу основных причин (при этом имеются в виду в первую очередь Эмпедокл и атомисты). По мнению Аристотеля, случай и самопроизвольность являются причинами — но не основными, а только по совпадению — для собы- тий, происходящих ради чего-нибудь. На ряде приме- ров Аристотель поясняет, что он при этом имеет в виду, а также выявляет различие, существующее меж- ду случайными и самопроизвольными событиями. Возвращаясь к природе, Аристотель показывает, что природа относится к разряду причин «ради чего». Следует знаменитая полемика с эмпедокловской кон- цепцией происхождения живых существ — той концеп- цией, которая современной нам наукой рассматривается как первое предвосхищение идеи естественного отбора. Но для Аристотеля уже сама мысль, что живые орга- низмы могут возникать бесцельно и беспорядочным образом, представлялась чудовищной. В мире живых существ все происходит целесообразно, ради чего-ни- будь. «А так как природа двояка: с одной стороны, [она выступает] как материя, с другой — как форма, она же цель, а ради цели существует все остальное, то она, [форма], и будет причиной «ради чего»» (II 8, 199 а 30—32). В самом деле, признает Аристотель, в произведениях природы, как и в произведениях искусства, могут быть ошибки, когда цель намечается, но не достигается; именно такого рода ошибками при- роды следует считать всевозможные уродства. Другое дело, когда мы утверждаем, что образование уродов является основным путем к возникновению живых су- ществ (ведь именно это получается у Эмпедокла); подобное утверждение равносильно уничтожению при- родных существ и самой природы, «ибо природные су- щества — это те, которые, двигаясь непрерывно под воздействием какого-то начала в них самих, достигают известной цели» (там же Ь 15—17). Таким образом, заключает Аристотель, природа есть причина, и притом в смысле «ради чего». В последней, девятой главе второй книги Аристо- тель говорит о понятии необходимости. В тех случаях, когда речь идет о процессах, происходящих ради чего- нибудь, необходимость трактуется Аристотелем как необходимое условие достижения данной цели. Напри- мер, для того, чтобы построить дом, необходимы кир- пичи пли камни. Понимаемая в таком смысле необхо- димость в отличие от природы относится к разряду материальных причин. В начале третьей книги Аристотель как бы набра- сывает программу дальнейших лекций. Предметом на- шего исследования, говорит он, является природа, а природа есть начало движения и изменения; поэтому сначала надо выяснить, что такое движение. Определив движение, надо рассмотреть ряд понятий, с ним не- посредственно связанных. Это прежде всего понятие непрерывности. Но непрерывное определяется через оесконечную делимость, следовательно, нужно уяснить сеое понятие бесконечного. Кроме того, движение не- возможно без места, пустоты и времени. Все эти попя- тия имеют весьма общий характер п прпложпмы ко всякой вещи, поэтому нужно по порядку исследовать каждое из них. Надо иметь в виду, что термин движение попттма- ется Аристотелем весьма широко: в понятие движения он включает не только пространственное перемещение, но любое изменение или превращение, могущее проис- ходить с вещами. Указав различные виды движения, Аристотель дает общее определение движения, исходя пз своего учения о возможности и действительности, подробное изложение которого содержится в девятой книге «Метафизики». Так как все существующее су- ществует либо в возможности, либо в действительности, то любой вид движения может быть определен как действительность (энтелехия) существующего в воз- можности, поскольку оно таково (например, качествен- ное изменение есть действительность тела, могущего качественно изменяться, поскольку оно способно к та- кому изменению и т. д.). Это определение, по мнению Аристотеля, дает возможность разрешить трудности, с которыми сталкивались ученые, занимавшиеся проб- лемой движения. Разбирая эти трудности, Аристотель формулирует некоторые общие положения своей кон- цепции движения, которые в развернутом виде будут рассмотрены им в последних книгах «Физики» и в дру- гих трактатах. К ним относится, в частности, тезис о том, что всякое движение предполагает, с одной сто- роны, нечто движимое, а с другой — нечто движущее (двигатель). Двигатель, вообще говоря, также движет- ся, и, поскольку он движется, он вызывает движение в движимом путем непосредственного соприкосновения с ним. Мысль о возможности инерциальпого движения, видимо, пе приходила Аристотелю в голову. Вид дви- жения всегда привносится двигателем, который, таким образом, есть начало и причина движения. Возникает вопрос: а как же быть с природой, которая в первых строках этой же книги называется началом движения II изменения? Этот вопрос остается без ответа — по крайней мере в третьей книге «Физики». Вслед за общим рассмотрением проблемы движепия (гл. 1—3) Аристотель рассматривает проблему беско- нечности. Следуя своему обыкновению, он разбирает воззрения своих предшественипков — пифагорейцев, Платона, а также «физиков»—Анаксимандра, Анакса- гора, атомпстов. Все они считали бесконечное в том пли ином смысле началом вещей. Но что такое беско- нечное и существует ли оно вообще? С точки зрения физика, представляется целесообразным сузить поста- новку этого вопроса и сформулировать его следующим образом: существует ли воспринимаемое чувствами бес- конечное тело? Как логические, так п физические соображения заставляют пас ответить на этот вопрос стрчцг.тельно. А это означает, что ни космос в целом, ни любая его часть не могут иметь бесконечных раз- мерок. С другой стороны, отрицание бесконечности вообще приводит к трудностям: ведь время не имеет ни начала, ни конца, п непрерывные величины могут подвергаться безграничному делению, и счет не имеет завершения в силу того, что не существует наиболь- шего числа. Анализ этих примеров показывает, что бесконечное все же су^ществует, но либо в возможности (потенциально) в случае безграничного деления, либо так, как бесконечно время или сменяющиеся поколения людей, когда каждый раз берется иное и иное. Беско- нечное — это не то, лпо чего ничего пет, а то, вне чего всегда есть что-нибудь; следовательно, оно есть нечто неполное и пезавершепиое. Только конечное может быть закопченным, оформленным; бесконечное же не имеет формы; по отношению к целому и завершенному оно играет роль своего рода материи. Следующая, четвертая книга «Физики» посвящена рассмотрению места, пустоты и времени. Трактовка места ii пустоты особенно отчетливо показывает про- пасть, отделяющую аристотелевскую физику от физики нашего времени. Понятие пространства у Аристотеля вообще отсутствует: он знает только понятие места (topos). Место, по его мнению, есть нечто бесспорно существующее: ведь все существующие предметы на- ходятся где-нибудь и из видов движения наиболее общим и первичным является движение в отиошопии места, т. с. перемещение. Тем не менее вопрос о том, что такое место, никем не был надлежащим образом разобрач. Место—не тело и не элемент; оно пе отно- сится также к числу причин. Аристотель рассматривает четыре возможности: место есть либо форма тела, либо его материя, либо протяженность между его крайними границами, либо граница внешнего тела, которое его "о^смлет. Лишь последняя из этих возможностей со- ответствует тому, что мы называем местом. Тело, за пределами которого есть какое-нибудь другое объемлю- щее его тело, находится в некотором месте. Тело, у которого этого нет, нигде не находится. Так — если речь идет о космосе — земля помещается в воде, вода в воздухе, воздух в эфире, эфир в небе, а небо уже ни в чем другом. Поэтому бессмысленно ставить вопрос о месте, в котором находится космос как целое. По поводу пустоты, говорит Аристотель, существуют различные мнения. Одни признают ее как нечто подоб- ное месту или сосуду: сосуд кажется наполненным, когда содержит в себе какую-то массу, а когда лишится ее — пустым; другие же отрицают возможность ничем не заполненного протяжения. К числу последних при- надлежал, например, Лнаксагор, однако его опыты с винными мехами и клепсидрами не опровергают суще- ствования пустоты, а только доказывают, что воздух есть нечто, обладающее упругостью. Аргументы атомн- стов в пользу существования пустоты представляются более обоснованными: эти мыслители утверждают, что без наличия пустоты тела не могли бы перемещаться; кроме того, объем тела не мог бы увеличиваться или уменьшаться, если бы между частицами этого тела не существовало пустых промежутков. Аристотель пока- зывает мнимость подобных аргументов: перемещение тел возможно и без пустоты, если эти тела одновре- менно уступают друг другу место,— это очевидно на примере вихревых движений сплошных сред и движе- ния тел в жидкостях. Уплотнение же рыхлых тел про- исходит не путем заполнения пустых промежутков, а путем вытеснения находящегося в них воздуха. Затем Аристотель демонстрирует те противоречия, к которым приводит допущение пустоты, исходя при этом из своей концепции движения. Если бы существовала пустота, то брошенное в ней тело немедленно остановилось бы, как только толкнувшая его рука от него отделилась бы; ведь то, что мы теперь называем инерциальным движением, происходит, по мнению Аристотеля, в силу действия воздуха, окружающего летящее тело (antipe- ristasis). С другой стороны, скорости тел, движущихся в различных средах, обратно пропорциональны тем сопротивленцям, которые оказывают эти среды на пере- мещающиеся тела. Так как сопротивление пустоты равно нулю, то скорость движения любого тела в пу- 24 стоте должна была бы быть бесконечно большой. Эти и другие противоречия, по мнению Аристотеля, пока- зывают, что пустоты но существует. Переходя к проблеме времени, мы встречаемся с трудностями иного рода. Неясно, в каком смысле мы можем говорить о существовании времени. Ведь время слагается из прошедшего, которое было и потому не су- ществует, далее, из будущего, которое еще не сущест- вует, II, наконец, из момента «теперь», не имеющего никакой длительности и существующего не в большей степени, чем существует математическая точка. Кроме того, «теперь» ни на мгновение не остается тем же самым: оно всегда иное и иное. Эти парадоксальные особенности времени затрудняют его осмысление. Раз- бирая взгляды других ученых, в частности тех, которые отождествляли время с круговращением небесной сфе- ры, Аристотель показывает, что время не есть движе- ние, хотя и не существует без движения, ибо мы воспринимаем и измеряем время лишь с помощью дви- жения. Развивая эти соображения, Аристотель прихо- дит к выводу, что время следует определить как число движения по отношению к предыдущему и последую- щему. Время не есть движение, но оно измеряется движением, так же как и движение измеряется време- нем,— вследствие того, что они определяются друг дру- гом. Так как первичным движением следует считать перемещение, а из всех перемещений наиболее первич- но равномерное движение по кругу, то именно это пос- леднее движение и является наиболее подходящей мерой времени. Потому-то время и кажется движением небесной сферы, что этим движением измеряется и время, и все прочие движения. В целом феноменологи- ческое рассмотрение проблемы времени, содержащееся в 10—14-й главах четвертой книги «Физики», представ- ляется глубоким и интересным; по нашему мнению, оно не утратило своего значения и теперь. С пятой книги «Физики» начинается серия лекций о движении, которая, по-видимому, противопоставля- лась и самим Аристотелем и его учениками лекциям о физических началах («О Небе» 1 5, 272 а 30 п 16, 271 a 22). При этом надо отметить, что текст этой се- рии подвергся менее тщательной авторской обработке, чем текст первых книг «Физики»,—это относится, в частности, II к пятой книге, содержащей так много не- ясных ii спорных мест. что некоторые ученые сомнева- лись в ее аутентичности'. Тем не менее общий план книги достаточно ясен. Книга начинается с изложения различных форм изменения (metabole), примыкая, та- ким образом, к первым главам третьей книги. Прежде всего Аристотель различает первичное изменение и изменение по совпадению. Оставляя последнее в сто- роне, он констатирует, что всякое изменение есть изме- нение из чего-нибудь во что-нибудь. Существует всего три вида изменений. Если обозначить термином «суб- страт» (hypokeimenon) то, что может быть указано каким-либо утвердительным суждением, тогда эти ви- ды будут различаться следующим образом: изменение 113 субстрата в субстрат, из не субстрата в субстрат и 113 субстрата в не субстрат. Только первый вид может считаться движением в собственном смысле слова (ki- nesis), два же остальных вида суть соответственно возникновение (genesis) и уничтожение (plithora). Пе- реходя к классификации движений по категориям, Ари- стотель указывает, что не может быть движения в отношении сущности, отношения, действия п страда- ния, так же как нет и движения движения. Остаются лишь три вида движения: в отношении качества — ка- чественное изменение (alloiosis), в отношении количе- ства — рост и убыль (auxesis kai phthisis) и в отноше- нии места—перемещение (phora). Уточнив значения ряда терминов, которыми придется пользоваться в дальнейшем, Аристотель рассматривает проблему един- ства движения и соотношения движения и покоя. Шестая книга посвящена проблеме непрерывности вообще и непрерывности движения в частности. Уче- ние о непрерывности было в известном смысле концеп- туальным стержнем всей аристотелевской физики. Это учение, возникшее на базе теоретических достижеппй греческой математики, явилось в то же время синтезом размышлений Зенона, Анаксагора, Демокрита и других мыслителей предшествовавшей эпохи. Его значение, однако, этим далеко не исчерпывается. Не будет пре- увеличением сказать, что идея непрерывности приме- нительно к пространству, времени п движению легла в основу всего точного естествознания Нового времени. 1 См, предисловие Ф. Н. Корнфорда ко второму тому «Фи- зики» в издании «The Loeb Classical Library». Научная революция Коперника — Галилея — Ньютона ц последующие достижения физико-химических наук отвергли многие концепции Аристотеля, прежде всего его механические принципы, его космологию, его уче- ппе об элементах, но идея непрерывности в том виде, в каком она была изложена в шестой книге «Физики», осталась, по сути дела, незатронутой этим развитием. Самые строгие определения непрерывности, связанные с именами математиков XIX в. — Коши, Дедекинда, Вейерштрасса и других, были, по сути дела, лишь уточ- нением аристотелевского определения, что все непре- рывное делится па части, всегда снова делимые. А то, что физика имеет дело с величинами необходимо не- прерывными (ведь, по Аристотелю, свойство непрерыв- ности входит в определение физической величины вообще), было для классической физики XIX в. своего рода аксиомой. И лишь появление идеи квантования ii возможное (пока еще, правда, в чисто гипотетиче- ском плане) распространение этой идеи на простран- ство ii время существенным образом подорвали этот арпстотслпанский фундамент классического естество- знания. Все непрерывное, в том числе любой отрезок п лю- бой интервал времени, безгранично делимо. Пользуясь этим тезисом, Аристотель опровергает рассуждения Зенона о невозможности пройти бесконечное множе- ство отрезков в конечное время. Изложение четырех апорий Зенопа в девятой главе шестой книги «Физики» представляет собой единственный и потому драгоцен- ный источник сведений об аргументах, которыми поль- зовался Зенон, доказывая невозможность движения. Замечания по поводу шестой книги мы закончим указанием на одну из ее особенностей: рассуждения Аристотеля в ней поясняются с помощью многочис- ленных рисунков. Мы считали полезным гипотетически воспроизвести хотя бы некоторые из этих рисунков в нашем издании. О седьмой книге кое-что уже было сказано выше. Первые главы этой книги дошли до нас в двух вариан- тах, восходящих, по-видимому, к двум различным кон- спектам аристотелевских лекций. В целом же седьмая книга производит странное впечатление. В ней отсут- ствует единство, в той или иной мере присущее прочим книгам «Физики». В некоторых ее главах намечаются темы, более обстоятельно развиваемые в последней, восьмой книге. Обращает на себя внимание классифи- кация перемещении, приводимая во второй главе (че- тыре вида перемещений — притягивание, толкание, не- сение и вращение); помимо того что здесь ни слова не говорится об «естественных» перемещения-х тел, падаю- щих к центру космоса или стремящихся к его перифе- рии, в одной из фраз содержится явное предвосхищение идеи impetus'a, впоследствии развитой Иоанном Фило- поном. В третьей главе, не стоящей ни в какой связи с другими, обсуждаются некоторые аспекты качествен- ных изменений, а в следующей — проблема соизмери- мости различных видов движений. Наконец, в послед- ней, пятой главе формулируются основные положения аристотелевской динамики. В противоположность этому восьмая книга, по объему самая большая из всех книг «Физики», выде- ляется продуманностью плана и глубоким внутренним единством. Основная тема книги — проблема вечности движения и учение о первичном двигателе. В первой главе Аристотель разбирает воззрения своих предшест- венников — Анаксагора, учившего, что движение воз- никло в какой-то момент времени, которому предшест- вовало состояние полной неподвижности Вселенной; Эмпедокла, согласно которому имеет место циклическая смена периодов движения и покоя; атомистов, разви- вавших тезис о вечности и неуничтожимости движения; Платона, утверждавшего, что движение возникло вме- сте со временем, которое имеет начало. Подвергая си- стематическому рассмотрению различные возможности, Аристотель выбирает следующую, как единственно со- ответствующую действительности: одни предметы обла- дают способностью и двигаться и покоиться, другие всегда находятся в покое, третьи всегда движутся. К первому классу относятся вещи нашего подлунного мира: они могут и двигаться и покоиться, либо сами себя приводя в движение (или останавливая), либо будучи движимы чем-нибудь иным; одни движутся по природе, другие насильственным образом. Сами себя приводят в движение одушевленные живые существа, однако, как показывает Аристотель, и в них следует разграничивать движущее и движимое. Наиболее труд- ный случай, по мнению Аристотеля, представляют не- одушевленные тела, движущиеся по природе, напри- мер огонь и воздух, несущиеся кверху, или вода и зем- ля, падающие вниз. Мы не можем сказать, что они сами себя приводят в движение, ибо в отличие от живых существ они не могут остановить собственное движение. Внимательное рассмотрение вопроса пока- зывает, что и эти тела, даже когда они движутся по природе, приводятся в движение чем-то иным; а когда мы говорим, что они имеют в себе начало движения (а в этом и состоит смысл утверждения, что они дви- жутся «по природе»), это означает отнюдь не то, что они сами на себя действуют, а только что они обладают способностью испытывать определенное воздействие. Окончательный итог всех этих рассуждений состоит в том,' что все движущиеся тела всегда приводятся в движение чем-нибудь иным. Все движущее движет что-либо и в свою очередь приводится в движение чем-либо. Но если мы хотим избежать бесконечного ряда движимых двигателей, мы должны допустить, что существует некий первичный двигатель, остающийся неподвижным, ибо он уже ни- чем другим не приводится в движение. Этот первич- ный двигатель должен быть единым и вечным, а вызы- ваемое им движение должно быть вечным и непрерыв- ным. Таким вечным и непрерывным, как показывает Аристотель, может быть только перемещение, и притом не всякое, а лишь непрерывное и равномерное движе- ние по кругу. Читателю уже ясно (хотя в «Физике» об этом прямо не говорится), что предметами, которым присуще непрерывное и равномерное движение по кругу, являются небесные светила, и прежде всего внешняя небесная сфера, совершающая свой оборот в течение суток. Что же касается первичного двигателя, то помимо того, что он вечсп и неподвижен, он, как дока- зывается в последней, заключительной главе восьмой книги, всегда остается равным самому себе, неделимым, не имеющим ни частей, ни какой-либо величины. Таково содержание первого из дошедших до нас естественнонаучных сочинений Аристотеля. Подводя итоги, мы вынуждены констатировать почти полное отсутствие точек соприкосновения между содержанием «Физики» и наукой, которая носит такое наименование в наше время. Как постановка проблем, так и логика умозаключений аристотелевской «Физики» глубоко чужды духу научного мышления, укоренившемуся в 29 Новое время, зарождение которого обычно связывается с именами Декарта, Галплея, Ньютона. И дело здесь не только в том, что самый термин «физика» приобрел со временем совсем иное значение. Научная револю- ция XVI—XVII вв. привела к преобразованию всего облика науки: коренным образом изменились постанов- ка и подход к решению проблем, в том числе и таких, которые интересовали Аристотеля; решающее значение приобрел научный эксперимент; неизмеримо возросла роль математических методов, которые в IV в. до п. э. находились еще в зародышевом состоянии. Огромную роль в становлении новой науки сыграло общее миро- ощущение человека Нового времени, ни в чем не похо- жее на мироощущение грека классической эпохи, с ко- торым всеми своими корнями был связан Аристотель. Но наряду с этими принципиальными моментами нам хочется подчеркнуть и некоторые индивидуальные особенности гения Аристотеля, сыгравшие в ряде слу- чаев отрицательную роль. В «Физике» Аристотель ана- лизировал понятия движения, изменения, места, вре- мени, бесконечности, пустоты и т. д., проводя этот ана- лиз с позиции своих концепций формы и материи, возможности II действительности, четырех причин и т. д. Глубина II тонкость этого анализа вызывают у нас норой непритворное восхищение; недаром соответст- вующие места «Физики» изучались и комментирова- лись на протяжении тысячелетий, в течение всего этого времени продолжая считаться высшим достижением человеческого умозрения применительно к науке о природе. Об аристотелевской трактовке физических величин как величин по самой сути своей непрерывных II о значении связанного с этим анализа непрерывности мы уже говорили. Мы отнюдь не собираемся упрекать Аристотеля в неумении ставить научные опыты или использовать уже созданный к тому времени математи- ческий аппарат для описания простейших форм дви- жения. И тем более мы не вправе винить его в том, что он оставался сыном своего времени и не мог выйти за пределы античного мироощущения. И все же в трактовке чисто физических проблем он проявлял порой удивительную близорукость. Если бы он подошел к рассмотрению таких простых явлений, как падение камня, как полет брошенного тела, как всплываппе и погружение предметов в жидкой среде, с той же паблю- ^„.р-^достью и непредвзятой пристальностью, с какой g^ai разпитие зародыша в матке пли особенности [.iTfoenM тела некоторых морских животных, он, воз- цожпо, во многом пришел бы к иным результатам. g несравненно более примитивных натурфилософских ^цр^е^ах досократиков, да и у Платона, мы порой на- ходим поразительные прозрения, предвосхищавшие естественнонаучные открытия, сделанные тысячелетия- ми позже; однако в большинстве случаев соответствую- щие идеи отвергались Аристотелем с упорством узкого догматика. Не будучи по призванию физиком, он не мог понять пеплодотворность своих представлений об естественных местах для элементов, о разграничении естественных п насильственных движений, о месте как границе 'объемлющего тела; мы не говорим уже о пора- зительной слепоте Аристотеля в отношении движения по пиерции, сыгравшей без преувеличения роковую роль в развитии теоретической механики. Об ограни- чеппости физического мышления Аристотеля мы не должны забывать при чтении его «Физики». «О НЕБЕ» Заглавие этого трактата требует некоторых коммен- тариев, Задачи, которые ставит перед собой Аристотель в этом сочинении, имеют мало общего с проблематикой традиционной астрономии, описывающей и объясняю- щей различные небесные явления, и прежде всего ви- димые движения Луны, Солнца и планет. И это не по- тому, что научная астрономия в эпоху Аристотеля еще не существовала: в IV в. до н. э. астрономия как само- стоятельная область исследований уже окончательно оформилась, о чем, кстати сказать, свидетельствует и сам Аристотель, ставящий вопрос, является ли астро- номия особой наукой пли частью физики («Физика» II 2, 193 Ь 26). Дело в том, что трактат «О небе» свя- зан с астрономией лишь весьма косвенным образом. Что касается заглавия трактата, то в сочинениях са- мого Аристотеля оно нигде не встречается; поэтому не исключено, что оно было продуктом творчества редак- торов аристотелевских рукописей. Но если это п не так, все равно заглавие трактата мало что говорит нам о его содержании. Ибо, как указывает сам Аристотель («О Небе» 1 9, 278 b II—21), слово «небо»— ouranos — имеет у греков три значения: 1) небо как внешняя окаймляющая космос сфера, на которой размещены неподвижные звезды; 2) небо как часть космоса, распо- ложенная между Лупой и сферой пеподвнжпых звезд; 3) Небо как обозначение всего того, что окружено сферой неподвижных звезд, включая подлунный мир и Землю. В последнем из этих значений термин «Небо» совпадает по своему содержанию с термином «Вселен- ная» (to pan). В заглавии аристотелевского трактата «Небо» выступает именно в этом, третьем значении, ибо темой трактата является устройство космоса в це- лом, а не какой-либо его части. Надлунные сферы и заполняющий их пятый элемент — эфир выделяются Аристотелем лишь постольку, поскольку они занимают более высокое положение в иерархической структуре Вселенной, или, как говорит сам автор, «имеют более ценную природу» (timioteran echon ten physin) («О Небо» 1 2, 269 b 16), именно поэтому они рассмат- риваются в трактате в первую очередь. Но затем Ари- стотель переходит к рассмотрению подлунного мира и его четырех изменчивых и переходящих друг в друга i элементов, н этим вопросам он посвящает две послед- ние книги трактата, отличающиеся от двух первых лишь несколько меньшим объемом. Приступим к более детальному анализу содержания трактата. В заключительных главах «Физики» Аристо-' тель, казалось бы непосредственно, подвел нас к рас- смотрению круговращении сфер падлуппого мира и' определяемых ими видимых движений небесных све- тил. Можно было бы думать, что трактат «О Небе» явится логическим продолжением «Физики». Отчасти это оказывается верным, по только отчасти. Дело в том, что первая книга «О Небе» начинается с рассуждений^ не имеющих, по сути дела, ничего общего с ходом мыслей, развиваемых в последней книге «Физики». В то же время эти рассуждения настолько своеобразны: II настолько характерны для духа древнегреческого мышления вообще, что мы не можем не обратить на них особого внимания читателя. '' В первых строках трактата дается определений предмета «науки о природе» (peri pliyseos episteme)l Прежде всего отметим это обозначение, кажущееся не' сколько архаичным по сравнению с более привычны» нам термином «физика», употребляемым Аристотелец дугпх случаях (he physiko) (см., «Физика» II 2, nw ^ 26). Ведь именно таким (peri physeds) было ^„дддццонпое заглавие, приписывавшееся сочинениям цо-ц-гц всех философов-досократиков от Анаксимандра дд Диогена из Аполлопии. Эта наука, говорит Аристо- чцлъ изучает преимущественно тела (somata) и велк- цццы (megethe), равно как их свойства (pathe) и виды движения (kineseis), а также начала (archai) этого рода сущности. Основным свойством тел и величин является их непрерывность; при этом дается опреде- ление непрерывности, в сжатом виде повторяющее то, о чем мы уже читали в шестой книге «Физики». Тело определяется как непрерывная величина, имеющая {в отличие от линий и плоскостей) три измерения. Величин с большим числом измерений быть не может, ибо три (и тут следует прямая ссылка на пифагорей- цев) есть число, выражающее законченность (совер- шенство) . Таким образом, именно тело есть закончен- ная (совершенная) величина, а из всех тел наиболее законченным (совершенным) следует считать тело, включающее в себя все остальные тела в качестве своих частей, т. е. Вселенную. Ведь любая часть Все- ленной ограничена другими частями, с которыми она соприкасается, и потому не может считаться закончен- ной или полной в самом строгом смысле; таковой мо- жет быть лишь Вселенная как целокупность всех ве- щей. Заметим, что в нашем пересказе мы пользуемся словами «законченное» и «совершенное» как синони- мами, ибо в греческом языке им соответствует одно и то же прилагательное teleion. Логический аспект ока- зывается здесь неотделимым от эстетического. По мнению некоторых исследователей, в трактате «О Небе», и в особенности в его первой главе, отра- зился сравнительно ранний период духовного развития Аристотеля, когда он еще находился под влиянием Платона и пифагорейцев; этим, в частности, и объясня- ется специфический характер изложенных рассужде- ний о законченности или совершенстве Вселенной. Воз- можно, что это и так. С другой стороны, вполне допу- стимо, что в данном случае проявился характерный для Аристотеля плюрализм, о котором мы говорили выше, в связи с первыми книгами «Физики». Соображения, развитые в первой главе первой книги «О Небе»,— не- зависимо от того, были Лриетогиль, т. 3 • ЛИ 33 они отмечены печатью платонизма или нет,— могли рассматриваться Аристоте- лем в качестве одного из возможных подходов, причем именно этим подходом он нашел уместным воспользо- ваться в данном курсе своих лекций. Для вопроса о времени написания трактата «О Небе» это обстоятель- ство может и не иметь решающего значения. Следующие три главы посвящены доказательству существования и свойствам пятого элемента — эфира, из которого состоят небесные тела. Исходным пунктом в этом вопросе служит для Аристотеля рассмотрение различных видов простых перемещений. Существует два вида перемещений, которые можно назвать про- стыми,— прямолинейное движение и движение по кругу. Прямолинейное движение, поскольку оно про- стое, в свою очередь может иметь двоякий характер и быть либо движением к центру Вселенной, либо движением от центра к периферии. Все остальные дви- жения, составленные из комбинаций этих трех видов простых движений, будут сложными. Тела, как и дви- жения, также могут быть простыми или сложными. Предполагается, что каждое из простых тел обладает определенным, лишь ему свойственным естественным движением (или движением «по природе»). Разумно допустить, что естественные движения простых тел будут простыми движениями. Действительно, мы знаем, что два известных нам простых тела — огонь и воздух — стремятся двигаться вверх, т. е. от центра Вселенной, а два других — вода и земля — стремятся падать вниз, т. е. перемещаться к центру Вселенной. Однако движение по кругу не будет естественным дви- жением ни для одного из этих четырех простых тел (элементов). Поскольку движение по кругу не только просто, но и первично по отношению ко всем прочим перемещениям (это было показано в последней книге «Физики»), то оно должно быть естественным движе- нием для какого-то простого тела, первичного по отно- шению к четырем известным нам элементам и облада- ющего более божественной природой. В отличие от прочих тел этот пятый элемент (или «первое тело»— proton soma, как его называет Аристотель) не будет обладать ни тяжестью, ни легкостью; кроме того, раз- умно будет считать его невозникшим, неуничтожимым и неподверженным ни росту, ни качественному изме- нению. Ведь всякое возникновение, уничтожение и з^денце происходят (как мы знаем из «Физики») ^y^g^i перехода из одной противоположности в другую, у пятого же элемента нет ничего ему противополож- ддро (так же как нет простого движения, которое было gu противоположно круговому движению); кроме того, у него нет материи, из которой он мог бы возникнуть. Эти логические рассуждения Аристотель подкрепляет данными человеческого опыта и преданиями, дошед- шими до нас от наших предков. После этого, решив, что вопрос о существовании эфира ясен, Аристотель переходит (в гл. 5—7) к другому вопросу—к вопросу о конечности или бесконечности Вселенной. В общем виде проблема бесконечности обсужда- лась в-третьей книге «Физики». Наряду с соображе- ниями, указывавшими на невозможность актуального существования бесконечно большого тела, там также разъяснялось, в каком смысле допустимо говорить о бесконечном, например, если речь идет о безграничной делимости непрерывной величины, о бесконечности времени и т. д. В трактате «О Небе» проблема беско- нечности ставится более узко, а именно лишь примени- тельно ко Вселенной в целом. Так как Вселенная есть сложное тело, состоящее из многих частей, то для ре- шения этого вопроса достаточно будет показать, что все эти части не могут быть бесконечными, ведь сум- ма конечных частей всегда будет конечной величиной. Такими частями Вселенной являются элементы. И вот Аристотель показывает, что ни один из элементов не может иметь бесконечно большой величины. «Первое тело» — эфир — не может быть бесконечно большим, ибо с помощью геометрических соображений можно доказать, что бесконечно большое тело не может дви- гаться по кругу. Аналогичные соображения применимы и к остальным четырем элементам. В частности, указы- вается, что бесконечно большое тело, естественное дви- жение которого направлено к центру Вселенной, должно обладать бесконечно большим весом; это допу- щение, однако, приводит к ряду невозможных след- ствий. Кроме того, нетрудно убедиться, что бесконечное тело не может подвергаться воздействию со сто- роны другого тела — все равно, конечного или беско- нечного —или производить действие на другое тело. Между тем все чувственно-воспринимаемые тела обла- дают способностью действовать или испытывать ^ 35 воздействия, а всякое тело, которое находится в каком- либо месте, является чувственно-воспринимаемым. Сли- довательно, бесконечно большого тела быть не может. Доказав, таким образом, что Вселенная не может быть бесконечно большим телом, Аристотель доказы- вает и другой важный тезис — о ее единственности (гл. 8—9). Невозможность существования многих ми- ров вытекает из аристотелевского учения о движении. Если бы помимо нашего существовал еще и другой мир, то в этом мире был бы свой центр и своя пери- ферия, а следовательно, и свои естественные движе- ния — к центру мира или к его периферии, а также по кругу вокруг центра. Поскольку, однако, все миры должны состоять из одних и тех же элементов (и Ари- стотель приводит соображения, почему это должно быть именно так), то получится, что для одного и того же элемента движение, которое будет естественным по отношению к центру одного мира, окажется насильст- ренным по отношению к центру другого. Ссылка на удаленность одного мира от другого, по мнению Ари- стотеля, не основательна. Следовательно, либо надо отказаться от допущения, что природа элементов в различных мирах одна и та же (а это было бы нелепо), либо же необходимо принять, что все миры обладают одним центром и одной периферией, а это эквивалентно тезису о единственности нашего космоса. Далее этот же тезис обосновывается еще и иначе — с помощью аристотелевской доктрины о форме и материи. В последних трех главах (10—12-й) первой книги Аристотель доказывает, что Вселенная не возникла и не может быть уничтожена. При этом он рассматривает воззрения своих предшественников, придерживавшихся других точек зрения: что мир возник, но будет сущест- вовать вечно (Платон в «Тимее»); далее, что мир воз- ник и затем погибнет, как и всякая другая вещь (име- ются в виду, по-видимому, атомисты, хотя Аристотель прямо на них не ссылается); наконец, что мир перио- дически возникает и гибнет (Гераклит и Эмпедокл). После разбора этих мнений следует серия очень тонких и отвлеченных рассуждений, принадлежащих, пожа- луй, к наиболее трудным местам всего аристотелевского свода сочинений, не исключая «Метафизики». В ходе этих рассуждений, острие которых направлено против концепции сотворения мира, изложенной в «Тимее» длатона, Аристотель приходит к выводу, что все не- возникшее должно быть неуничтожимым, и наоборот. грд ^g что обладает обоими этими предикатами, явля- ется по необходимости вечным. В заключение Аристо- тель указывает, что к этим заключениям можно было gu прийти и с помощью менее общих и более физиче- ских сообрая^ений. Вторая книга трактата «О Небе» производит менее цельное впечатление. В первой главе резюмируются некоторые результаты, полученные в первой книге (о вечности и единственности Неба), и указывается, что эти результаты находятся в соответствии с мифологи- ческими и религиозными представлениями наших пред- ков. Стиль аристотелевского изложения резко меняется, становясь простым и понятным; от абстрактных хит- росплетений двенадцатой главы первой книги здесь па остается и следа. Самое любопытное при этом то, что, говоря о небе, Аристотель имеет в виду уже не Все- ленную в целом (как это было в первой книге), а лишь ее периферийную часть, т. е. небосвод с Солнцем, Лу- ной и звездами. Все эти отличия побуждают нас пред- положить, что первая глава второй книги «О Небе» представляет собой отрывок из какого-то более раннего сочинения Аристотеля (возможно, как думают некото- рые исследователи, из не дошедшего до нас диалога «О философии»), вставленный сюда, по всей видимости, самим автором. Такие вставки можно обнаружить и в других частях аристотелевского свода. Вторая глава еще в большей степени производит впечатление инородного включения. В ней подверга- ются критике пифагорейские спекуляции о значении противоположности «правое — левое» применительно ко Вселенной в целом. Аристотель указывает, что если у Вселенной имеется правая и левая сторона, то тем более ей должны быть присущи такие еще более фун- даментальные характеристики, как верх и низ, перед и тыл. В своей совокупности эти три пары присущи далеко не всякому телу, а прежде всего одушевленному существу, способному самостоятельно двигаться (так, У растений, которые не могут сами двигаться, мы нахо- дим различие только верха и низа). Далее Аристотель развивает весьма странную точку зрения, согласно ко- торой направление верх — низ совпадает с направле- нием небесной осп, причем верхом Вселенной следует считать не видимый нами южный космос. Правая же и левая сторона определяются теми направлениями, откуда восходят или соответственно куда заходят не- бесные светила. Эта точка зрения находится в крича- щем противоречии с другими местами, в которых Ари- стотель многократно и настойчиво подчеркивает, что направление верх — низ совпадает с любым направле- нием от периферии Вселенной к ее центру. В следующей, третьей главе рассматривается воп- рос: почему наряду с круговым движением внешней небесной сферы существуют и другие движения, в том числе другие круговые движения (Луны, Солнца, пла- нет)? Почему не вся Вселенная движется вечно и рав- номерно по кругу как нечто целое и единое? Аристо- телевские соображения по этому поводу весьма любо- пытны. Для того чтобы имело место движение по кругу, необходимо, чтобы нечто, находящееся в центре, оставалось в покое (своеобразное предвосхищение принципа относительности: данное тело может считать- ся движущимся лишь постольку, поскольку есть дру- гое тело, по отношению к которому оно движется!). Но это покоящееся тело не может быть частью неба, естественным движением которого является движение по кругу: то, что покоится в центре, должно обладать естественным стремлением двигаться к центру Вселен- ной. Так обосновывается существование земли как элемента, отличного от эфира. Но если существует земля, то должен существовать и огонь, обладающий противоположным естественным движением. Между этими двумя противоположностями необходимо суще- ствуют тела, находящиеся в промежутке между ними. Существование противоположностей, действующих друг на друга, обусловливает процессы возникновения и уничтожения. Но этим же в свою очередь предполага- ется наличие нескольких круговращений, ибо при на- личии только одного неизменного круговращения отно- шения между элементами всегда оставались бы одними и теми же. Более подробно об этом Аристотель будет говорить в следующем своем сочинении—«О возник- новении и уничтожении». Отметим одну важную особенность трактата «О Не- бе». В нем очень много говорится о круговращении небесной сферы как о чем-то изначальном, этой сфере присущем «по природе». С другой стороны, мы не на- 38 д^ здесь пн слова о первичном двигателе, доказя- т-ельство существования которого составляло, как мы ццдедц, основную тему последней книги «Физики». Бо- ^gg того, в ряде мест именно Небу приписываются цпедпкйты, которые обычно являются предикатами р^дшего божественного существа. «Дело бога — бес- цмептае, т. е. вечная жизнь, поэтому богу по необхо- димости должно быть присуще вечное движение. По- скольку же Небо таково (ведь оно — божественное тело), то оно в силу этого имеет круглое тело, которое естественным образом вечно движется по кругу» («О Небе» II 3, 286 а 9—12). Подобные высказывания побудили ученых аристотелеведов делать предполо- жения об относительной хронологии трактата «О Небе» и тех частей «Физики» и «Метафизики», в которых говорится о первичном двигателе. Эти предположения порой оказывались диаметрально противоположными. Так, если Йегер видел в концепции вечного двигателя печать еще не преодоленного платонизма ', то его оппо- нент фон Арним усматривал в этой же концепции окончательный итог, к которому пришел зрелый Ари- стотель в своей философии природы, трактат же «О Не- бе» относился этим исследователем к более раннему периоду философского развития Стагирита^. Возмож- но, что, если бы сам Аристотель мог узнать о спорах, которые будут вестись учеными по поводу его учения через две с лишним тысячи лет после его смерти, он посмеялся бы над ними, разъяснив, что в лекциях «О Небе» он просто не нуждался в доктрине вечного перводвигателя. Возможно... И все же представляется крайне любопытным, что он смог изложить свою кос- мологию, не прибегая к этой доктрине. В ходе дальнейшего изложения (гл. 4—6) Аристо- тель показывает, почему небо имеет строго сфериче- скую форму, почему оно вращается в данную, а не в противоположную сторону и почему это вращение всегда остается равномерным. Как мы и должны были ожидать, среди аргументов Аристотеля не последнее место занимают соображения, имеющие эстетический или, лучше сказать, аксиологический характер ' W. Jaeger. Studien zur Entwikiungsgeschichte der Meta- phys^ik des Aristoteles. Berlin, 1972. H. van Arnim. Die Entstehung der Gotteslehre des Aristote- les. Wien, 1931. '(например, что сфера — наиболее совершенное из всех геометрических тел и др.), чуждый науке Нового вре- мени. Следующие несколько глав (7—12-я) посвящены звездам и планетам. В них говорится о том, что звезды, подобно окружающему их небу, состоят из эфира (а не из огня, как думали многие до этого), далее, что они имеют шарообразную форму и что они движутся не самостоятельно, а вместе с орбитами («кругами»), к которым они прикреплены. В то же время Аристотель полемизирует с пифагорейским учением, согласно ко- торому небесные светила при своем движении издают звуки, -соотносящиеся друг с другом так же, как тона музыкальной гаммы. В своей совокупности эти звуки будто бы образуют чудесную гармонию. Аристотель называет это учение изящным и поэтичным, однако по существу нелепым и показывает, почему дело не может обстоять таким образом. Переходя к планетам («блуж- дающим звездам»), Аристотель ставит два вопроса, которые представляются ему важными, хотя и очень трудными. Первый: почему число круговых движений, совершаемых отдельными планетами, не просто воз- растает по мере удаления от сферы неподвижных звезд, а подчиняется каким-то более сложным закономерно- стям. Другой вопрос: почему внешняя сфера несет на себе огромное количество звезд, в то время как каждая из планет движется отдельно и поодиночке. Попытки Аристотеля ответить на эти вопросы показывают, что здесь он достиг предела возможностей современной ему астрономической науки. Рациональное объясне- ние, основанное на представлении о небесных свети- лах «как о телах и единицах, имеющих порядковый номер, но совершенно неодушевленных» (II 12, 292 а 18—20), кажется ему уже недостижимым, и он прибе- гает к воззрениям, разделявшимся пифагорейцами и Платоном, согласно которым планеты, Луна и Солнце суть божественные существа, причастные жизни и дея- тельности. Объяснения, которые при этом дает Ари- стотель, основаны на идеях цели и блага и с точки зре- ния современной нам науки представляются не только ошибочными, но и антинаучными по самому своему существу. Последние две главы (13-я и 14-я) второй книги посвящены Земле как телу, находящемуся в центре ^рдедцой. Аристотель весьма подробным образом „здагает мнения предшествовавших ему мыслителей д положеппи, форме и движении Земли. Критический рдзбор этих мнений основан главным образом на док- ^рдде естественных и насильственных движений; опи- раясь именно на эту доктрину, Аристотель отвергает и высказанное в «Тимее» (40 В—С) предположение о вращении Земли вокруг оси — предположение, впо- следствии развитое учеником Платона Гераклидом Понтийским. Вслед за этим разбором, содержащим массу исключительно ценной информации о взглядах философов-досократиков, Аристотель формулирует и обосновывает свои тезисы — о том, что Земля находится в центре Вселенной, что она неподвижна и имеет шаро- образную форму. В третьей книге «О Небе» речь идет о четырех эле- ментах подлунного мира. Как указывает Аристотель, их рассмотрение невозможно без рассмотрения процес- сов возникновения и уничтожения, ибо эти процессы происходят именно в этих элементах и в тех вещах, которые из них состоят. Как и в других случаях, Ари- стотель разбирает мнения своих предшественников, особое внимание уделяя учению, которое изложено в «Тимее» и согласно которому все вещи состоят из неде- лимых плоскостей. Учение это, по мнению Аристотеля, не выдерживает критики ни с математической, ни^с физической точки зрения. С математической потому*, что оно допускает существование неделимых величин, а с физической — поскольку из него следует, что либо вещи, составленные из плоскостей, должны быть неве- сомы, либо же точки, из которых состоят линии и пло- скости, окажутся обладающими весом. И то и другое нелепо. Аналогичной критике попутно подвергаются пифагорейцы, конструирующие всю природу из чисел. Вторая глава третьей книги во многом перекликает- ся с главами 2—3 первой книги: и там и здесь речь идет о естественных движениях элементов и о тех местах, где они естественным образом покоятся. Под- вергаются критике учения, допускающие первичное беспорядочное движение (атомисты, Платон в «Тимее», Эмпедокл). Из факта существования естественных дви- жении выводится наличие тяжести или легкости у тел подлунного мира. Рассматривается роль силы как при- чины, содействующей естественному движению и вы- зывающей движение насильственное. Обосновывается невозможность возникновения физических тел из ни- чего. В последующих главах третьей книги Аристотель уточняет понятие элемента, рассматривает вопрос о том, конечны ли элементы по числу или бесконечны, обосновывает тезис о взаимопревращаемости элемен- тов и критикует теории предшествующих мыслителей, особое внимание обращая на атомистические теории Демокрита, Платона и др. Этим теориям Аристотель противопоставляет свои представления о действиях, претерпеваниях и способностях элементов. Логическим продолжением третьей книги является, казалось бы, трактат «О возникновении и уничтоже- нии». Между ними, однако, находится четвертая книга, целиком посвященная одной проблеме — проблеме тя- жести и легкости. Основная особенность аристотелев- ской доктрины тяжести и легкости состоит в том, что различие между этими двумя свойствами имеет, со- гласно Аристотелю, не относительный, а абсолютный характер; у тяжелых тел естественное движение направлено к центру космоса, у легких же ему при- суще противоположное направление. В свою очередь направления естественных движений определяются местами в космосе, которые по природе присущи тому или иному элементу. Детально развивая эти идеи, Ари- стотель высказывает свои соображения по поводу того, что число элементов подлунного мира необходимо рав- но четырем. Аристотелевская доктрина тяжести и легкости при- надлежит к тем разделам физики Стагирита, которые можно было считать устаревшими даже при его жиз- ни. От нее отказался уже один из его ближайших последователей — Стратон, а если говорить о его пред- шественниках, то гениальный набросок теории тяго- тения, данный Платоном в «Тимее» (62С—63Е), пред- ставляется значительно более соответствующим духу науки Нового времени, чем все рассуждения Аристо- теля об естественных местах и движениях. Не следует ли сходным образом оценить и всю ари- стотелевскую космологию, изложенную в трактате «О Небе»? Правда, в этом сочинении отсутствует (еще отсутствует?) идея первичного двигателя, стоящего во главе иерархии недвижных божественных сущностей,— д представлявшая теологический аспект философии д ^петотеля, который позднее позволил Фоме Аквин- скому приспособить эту философию к нуждам христи- дд^дого вероучения. Это, однако, не делает трактат ^о Небе» более приемлемым с точки зрения науки Нового времени. Развитая в этом трактате система ддэра представляла собой тщательно разработанное и глубоко продуманное учение, отдельные части которого были теснейшим образом связаны друг с другом. Бес- спорно, аристотелевское учение явилось одним из вели- чайших достижений человеческого гения. Но именно в силу своей разработанности, взаимосвязанности, внут- ренней жесткости оно было неспособно к видоизмене- ниям и к дальнейшей эволюции. Пока оно не стало об- щепринятым и общеобязательным, к нему еще можно было относиться как к одной из возможных картин ми- ра. Однако позднее, в эпоху позднего средневековья, оно стало непререкаемой догмой и тем самым превра- тилось в оковы, в панцирь, стеснявший дальнейший прогресс научной мысли. Этот панцырь надо было либо терпеливо носить, либо сбросить целиком. Последнее и было сделано в период научной революции XVI— XVII вв. Космология Аристотеля была той частью его универсальной системы, от которой наука Нового вре- мени отказалась раньше всего. «О ВОЗНИКНОВЕНИИ И УНИЧТОЖЕНИИ» Это сравнительно небольшой трактат, состоящий всего из двух книг и на первый взгляд не имеющий самостоятельного значения, поскольку о процессах воз- никновения и уничтожения уже говорилось до этого. В «Физике» (V) Аристотель рассматривал соотноше- ние этих процессов с процессами движения и показал, что возникновение и уничтожение не есть движение, будучи переходом (metabole) из не-субстрата в суб- страт или соответственно из субстрата в не-субстрат, в то время как всякое движение (изменение) есть переход из субстрата в субстрат. В третьей книге «О Небе» (6,7) подробно рассматривались процессы воз- никновения и уничтожения элементов. Однако пробле- ма возникновения и уничтожения в самом широком смысле представлялась Аристотелю исключительно важной; ведь, по сути дела, это была основная проблема, занимавшая всех физиков от Фалеса до Демокрита, и, 43 видимо, поэтому Аристотель считал нужным посвятить ей отдельный курс лекций. Как и в других случаях, Аристотель начинает из- ложение с рассмотрения точек зрения, высказывавших- ся ранее. Своих предшественников он делит на две группы: к первой группе относятся физики-монисты, утверждающие, что возникновение есть изменение еди- ного первовещества, из которого произошло все осталь- ное; представители же второй группы трактуют воз- никновение и уничтожение как смешение и разделение многих первоэлементов; к последним относятся Анак- сагор, Эмпедокл и Левкипп с Демокритом. Коротко кос- нувшись воззрений Анаксагора и Эмпедокла и отметив •непоследовательности и противоречия, обнаруживае- мые в их высказываниях, Аристотель переходит (гл. 2) к детальному анализу атомистической концепции воз- никновения и уничтожения. При этом он не скупится на комплименты по адресу Демокрита, отмечая, что все прочие философы касались рассматриваемой про- блемы лишь поверхностно, Демокрит же, по-видимому, размышлял обо всем, выгодно отличаясь от других спо- собом своих рассуждений. Далее следует обстоятельное изложение основных положений атомистики Демок- рита — изложение, имеющее исключительную цен- ность, если учесть тот факт, что соответствующие тек- сты самого Демокрита до нас не дошли. Суть проблемы, по мнению Аристотеля, лежит в вопросе, могут ли в принципе существовать неделимые величины, или вся- кое физическое тело безгранично делимо. Сопоставляя аргументы Демокрита с аналогичными высказывания- ми представителей школы Платона, Аристотель под- черкивает отвлеченный и умозрительный характер рас- суждений платоников, в то время как Демокрит, по его словам, пришел к своему учению на основании от- носящихся к делу доводов, взятых из наблюдений за природными явлениями. Рассмотрение аргументов, приводимых здесь в поль- зу существования неделимых величин, распадается на две части: в первой Аристотель, по-видимому, пере- сказывает рассуждения самого Демокрита, во второй же переформулирует эти рассуждения в терминах сво- ей доктрины возможности и действительности. Затем он указывает, что в этих рассуждениях скрыт пара- логизм, обусловленный тем, что деление любой не- др^ривной величины (например, отрезка прямой) не ^ofnei быть осуществлено одновременно во всех точ- ках, поскольку точки в ней не следуют друг за другом и мы не можем указать точку, которую можно было бы считать соседней по отношению к данной, т. е. Ари- стотель затрагивает здесь проблему непрерывности, уже обсуждавшуюся до этого в шестой книге «Физи- ки». Иначе говоря, Аристотель подходит к оценке ато- мистики с позиций математической науки, оставляя пока в стороне вопрос о существовании мельчайших единиц вещества, неделимых лишь в чисто физическом смысле. Соединение и разделение действительно имеют место, говорит Аристотель, но не из неделимых и со- ответственно не на неделимые величины (атомы), а из более мелких долей и на более мелкие доли. Однако такое соединение и разделение еще не определяют со- бою возникновения и соответственно уничтожения в абсолютном смысле слова. Любой предмет обладает двумя аспектами: один из них соответствует опреде- лению, а другой — материи. Абсолютное возникновение и уничтожение имеют место тогда, когда происходит превращение в отношении обоих этих аспектов; если же меняются только качества, и притом случайным образом, происходит изменение. В следующих двух главах Аристотель излагает свою концепцию возникновения и уничтожения, детально обсуждая такие вопросы: что такое абсолютное, или полное, возникновение (и уничтожение), когда оно бывает и чем отличается от неполного, или частично- го; далее, каким образом возможно вечное, непрекра- щающееся возникновение (и уничтожение) и чем, на- конец, отличается возникновение от изменения. Затем (гл. 5) исследуются процессы возрастания (и убыва- ния) и выясняется, в чем они разнятся с процессами возникновения (уничтожения), а также другими рода- ми изменения. При этом становится ясным, что под возрастанием Аристотель имеет в виду прежде всего органический рост. Попутно отмечается также соотно- шение (и различие) понятий роста и питания. В начале шестой главы Аристотель подходит к центральному пункту своего трактата, а именно к проблеме элементов — «существуют они или нет, и вочен ли каждый из них или каким-то образом возникает, а если они возникают, то все ли одним спосо- 45 бом друг из друга, или у них есть один, самый первый элемент» (1 6, 322 b 2-4; 1 8, 324 b 35-325 a 1). Но предварительно он исследует значение ряда терминов, имеющих непосредственное отношение к этой пробле- ме, таких, как «касание», «действие», «претерпева- ние», «смешение» (и его различные виды—«соедине- ние», «слияние» и т. д.) Анализу этих терминов и тех процессов, которые ими обозначаются, Аристотель по- свящает все последующие главы (6—10-ю) первой 1;ни1-ц трактата. Среди них следует особо выделить восьмую главу, в которой Аристотель рассматривает меха.^зм действия предметов друг на друга, предло- жен1. ли Эмпедоклом,— теорию так называемых «пор и истечении», а затем переходит к воззрениям Лев- киппа и Демокрита, которые, по его словам, дали «наи- более последовательное объяснение всех вещей на основе единого учения». Эта глава весьма существен- ным образом дополняет то, что уже было сказано по поводу атомистики во второй главе этой же книги. По ходу дела снова проводится сопоставление атомистики Левкиппа — Демокрита с концепцией неделимых пло- скостей Платона, а затем Аристотель высказывает ряд критических замечаний в адрес атомистической тео- рии. На этот раз критика Аристотеля основана на со- ображениях уже не математического (как во второй главе), а физического характера. Пересказывать эти со- ображения мы здесь не будем, а отошлем читателя к соответствующему месту трактата (325 b 34— 326 b 6), где они изложены достаточно ясно и отчет- ливо. Основной вывод Аристотеля состоит в том, что за начала и причины случающихся явлений следует принять скорее четыре элемента, а не «фигуры» (ато- мы) Демокрита. В начале второй книги Аристотель уже непосред- ственно переходит к рассмотрению проблемы элемен- тов. Коротко останавливаясь на некоторых точках зре- ния, развивавшихся прежними философами по поводу материальной основы чувственно-воспринимаемых тел, он дает следующее определение понятия «элемент»: «Мы условимся называть «началами» и «элементами» первичные вещества, от превращений которых либо путем соединения и разъединения, либо иным путем происходит возникновение и уничтожение» (II 1, 329 а 5-81. грд^д^ элементов в нашем подлунном мире пасчи- дртся четыре — это огонь, воздух, вода и земля. ]{мцмо этих четырех элементов не существует ника- дд телесной и отделимой от них материи. Это не зна- чит что понятие материи чувственных тел вообще пе ццеет смысла: Аристотель утверждает, что начальная II первая материя действительно существует, но ог ддриеитов эта материя неотделима, поскольку она ле- жит в основе присущих элементам противоположно- стей. Что это за противоположности? Аристотель пе- речисляет целый ряд противоположных пар, имеющих отношение к чувственно-воспринимаемым свойствам тел. Чувственно-воспринимаемые тела, или, иначе го- воря, «осязаемые» тела,— это такие тела, в существо- вании которых мы убеждаемся путем соприкосновения с ними. Следовательно, в первую очередь тела харак- теризуются противоположными свойствами, относящих мися к касанию. Это теплое и холодное, сухое и влаж- ное, тяжелое и легкое, твердое и мягкое, вязкое и хрупкое, шероховатое и гладкое, грубое и тонкое и т. д. Не все эти противоположности способны действо- вать как-либо или испытывать воздействия, и не все они являются в одинаковой степени первичными. Пер- вичными противоположностями следует считать лишь две пары — теплое и холодное, влажное и сухо^, при- чем первые члены этих пар (теплое и влажное) произ- водят воздействия, а вторые — претерпевают их. Ме- жду этими четырьмя членами теоретически можно об- разовать шесть сочетаний. Поскольку, однако, сочета- ния противоположных членов одной и той же пары не имеют смысла (ибо теплое не может быть холод- ным, а сухое влажным), остаются четыре сочетания: теплого и сухого, теплого и влажного, холодного и влажного, холодного и сухого. Эти сочетания как раз и соответствуют тому, что мы обычно называем че- тырьмя элементами, хотя, строго говоря, элементами следовало бы именовать не огонь, воздух, воду и зем- лю, а указанные пары первичных противоположно- стей. Последнее тем более справедливо, что ни один из четырех элементов не обнаруживается нами в чи- стом, несмешанном виде; в нашем повседневном опыте мы всегда встречаемся лишь со смесями этих элемен- тов. Так, то, что мы в быту называем огнем, на самом деле не есть чистый огонь, но всего лишь огнеобразное тело, похожее на огонь, а то, что мы называем возду- хом, есть воздухообразное тело, но отнюдь не чистый воздух. Так же обстоит дело и с остальными элемен- тами. К изложенным положениям сводится вкратце со- держание первых трех глав второй книги трактата «О возникновении и уничтожении». В четвертой главе Аристотель обсуждает проблему взаимопревращения элементов друг в друга. Переход одного элемента в другой происходит чаще всего там, где имеется сов- падение одного из свойств. Так, например, у огня и воздуха имеется общее свойство — теплота. Если второе свойство огня — сухость — будет преодолено влажно- стью, тогда огонь превратится в воздух. Точно таким же образом воздух превращается в воду (их общее свойство—-влажность), а вода—в землю (общее свой- ство — холод). Земля представляет собой комбинацию холодного и сухого, второе из этих свойств присуще также огню, поэтому, если холод в земле будет пре- одолен теплом, земля перейдет в огонь. Итак, наиболее легким путем взаимопревращений элементов является круговой путь: огонь^воздух^вода^земля^огонь. Разумеется, в принципе вода может возникнуть и из огня, а земля из воздуха, равно как воздух из земли и огонь из воды, но это значительно труднее, так как в этих случаях должно произойти одновременное пре- вращение двух свойств. В следующих главах (5—8-й) Аристотель рассмат- • ривает ряд частных вопросов, имеющих отношение к элементам: почему число элементов равно четырем и по каким причинам не может быть бесконечного • числа элементов; опровергается мнение Эмпедокла, по- f лагавшего, что элементы не могут переходить друг ' в друга; разъясняется, как из четырех элементов обра- : зуются путем смешения сложные вещества. В девятой ' главе заново формулируются некоторые общие поло- жения, касающиеся начал (формы и материи) и при-: чин возникновения и уничтожения. Очень важной представляется десятая глава второй книги, в которой устанавливается связь между круго- выми движениями небесных сфер и циклическим ха- рактером процессов возникновения и уничтожения, происходящих в подлунном мире. В других трактатах 48 ^«физика», «О Небе») было показано, что из всех воз- годных движений самым первым и наиболее совершен- ным является круговое перемещение внешней небес- ной сферы — сферы неподвижных звезд. Но это пер- вичное движение не может быть непосредственной причиной процессов возникновения и уничтожения, ибо око абсолютно равномерно, вечно и не знает ни- каких отклонений. А тому, что ведет себя всегда одина- ковым образом, свойственно производить всегда одно и то же действие — либо постоянное возникновение, либо постоянное уничтожение. Для того же, чтобы вмели место оба эти процесса и чтобы они поперемен- но преобладали друг над другом, движущей причиной должно' быть не одно равномерное круговое движение, а несколько круговых движений, дающих в сумме не- кую неравномерность. Именно такого рода неравно- мерным движением является движение Солнца по эк- липтике. В процессе этого движения в силу наклона эклиптики Солнце то приближается к Земле, то удаля- ется. При приближении Солнца и нахождении его вблизи на Земле имеют место процессы возникнове- ния, а при удалении происходят противоположные процессы. Так объясняется смена времен года вместе со всеми сопутствующими ей обстоятельствами. В последней, одиннадцатой главе Аристотель пока- зывает, что процессы возникновения и уничтожения необходимо имеют циклический характер, хотя они и не всегда повторяются абсолютно тождественным об- разом. К такого рода циклическим процессам относят- ся круговорот воды в природе, смена поколений жи- вых существ и т. д. Таково содержание трактата «О возникновении II уничтожении». Хотя этот трактат и не содержит принципиально новых положений, с которыми мы не встречались бы до этого, тем не менее он занимает особое и важное место среди прочих курсов Аристоте- ля, посвященных естественнонаучным проблемам. Прежде всего его характеризуют единство и закончен- пость — свойства, присущие далеко не всем дошедшим до нас частям аристотелевского свода. В нем нет глав, выпадающих из общего контекста, как бы случайных глав, каких было немало в «Метафизике», «Физике» или в трактате «О Небе». Ход изложения здесь подчи- нен единому плану и, несмотря на сложность отдельных рассуждений, в целом достаточно ясен и четок. Но основная ценность трактата «О возникновении и уни- чтожении» состоит, по нашему мнению, в том, что его внимательное изучение позволяет особенно отчетливо ощутить дух мышления Аристотеля, проследить раз- витие его аргументации, проникнуть как бы в его твор- ческую лабораторию. «МЕТЕОРОЛОГИКА» Из всех естественнонаучных сочинений Аристоте- ля, включенных в настоящий том, «Метеорологика» пользовалась, пожалуй, наименьшей популярностью среди читателей и исследователей Нового времени. Это объясняется в первую очередь самим содержанием «Метеорологики». В этом трактате Аристотель подвер- гает рассмотрению множество конкретных процессов и явлений природы, которые в наше время стали пред- метом изучения отнюдь не одной только метеорологии, но и многих других наук, в том числе таких, как аст- рономия, климатология, география, гидрология, сейс- мология, физическая химия, физика твердых тел и другие. Аристотелевские объяснения этих процессов и явлений оказываются, как правило, неверными. И если фундаментальная ошибочность общенаучных и общефилософских принципов еще не лишает эти принципы интереса для человека нашего времени, по- скольку в них находит отражение определенный этап развития теоретического мышления вообще, то эле- ментарные ошибки при объяснении таких явлений, как кометы, радуга или землетрясения, могут заин- тересовать, пожалуй, лишь историка данной узкой об- ласти науки. И все же нам думается, что недостаточное внима- ние к «Метеорологике» является во многом незаслу- женным. Трактат этот отнюдь не сводится к набору ошибок, допущенных Аристотелем при объяснении со- ответствующих явлений природы. Чтобы оценить его историческое значение, его надо рассматривать в кон- тексте того времени, а не проецировать на него до- стижения современной нам науки. При этом надо учи- тывать следующие два момента, на которые мы хотим сразу же обратить внимание читателей «Метеороло- гики». «Метеорологику» в целом можно рассматривать ^^ приложение аристотелевского учения об элементах 1; частным проблемам. Если в трактатах «О возни- ^цовецаи и уничтожении» и частично «О Небе» изла- гаются общие принципы этого учения и устанавлива- ется роль элементов в общей структуре космоса и в решении проблем возникновения и гибели, роста, из- ценения и т.д., то в «Метеорологике» это учение при- меняется к рассмотрению конкретных частных явле- ний. Поскольку учение о четырех элементах подлун- ного мира было отвергнуто наукой Нового времени как неверное в самой своей основе, естественно, что и все объяснения отдельных явлений с позиций этого учения также оказались неправильными. Это, однако, не отменяет того обстоятельства, что «Метеорологика» явилась первой в истории европейской науки попыт- кой дать рациональное объяснение окружающего нас мира с точки зрения единой теоретической концепции. Мы знаем, какое действие на воображение человека оказывали с незапамятных времен гром и молния, ко- меты, затмения, землетрясения и другие стихийные процессы, происходящие в природе, сколько религиоз- но-мистических предрассудков и фантастических пред- ставлений возникало в связи с ними в умах людей. Ранние досократики решительно отказались от этих предрассудков и встали на путь рациональных объяс- нений, которые, однако, имели у них зачастую случай- ный характер и не обязательно вытекали из общих космологических построений, развивавшихся этими мыслителями. У Аристотеля в «Метеорологике» мы наблюдаем исключительную последовательность в про- ведении единой точки зрения. Именно в силу этой по- следовательности «Метеорологика» оказала огромное влияние на науку последующих столетий, практически вплоть до Декарта, сочинение которого «Les Meteo- res» (1637) еще несет на себе глубокую печать аристо- телевских воззрений. Второй момент, который мы считаем необходимым отметить, состоит в следующем. «Метеорологика» со- держит богатейшую информацию как о мнениях, вы- сказывавшихся предшественниками Аристотеля по тем или иным вопросам, так и об общем уровне зна- ний, накопленных греками к этому времени. Эта ин- формация представляет неоценимое значение для историка науки вообще и историка античного естество- знания в частности. «Метеорологика» распадается на две неодинаковые по объему и резко различающиеся по содержанию ча- сти. Первые три книги трактата, отмеченные бесспор- ным единством как в отношении общего плана, так и в методологическом отношении, составляют «Метеоро- логику» в собственном смысле слова. О четвертой кни- ге, явившейся предметом многочисленных споров сре- ди ученых-аристотелеведов, будет сказано несколько ниже. Предмет науки, которую, по словам Аристотеля, все до сих пор называли метеорологией, определяется им в самом начале трактата (гл. 1) следующим обра- зом: «Она, [метеорология], изучает все естественное, но менее упорядоченное, нежели первый элемент тел, что происходит в местах, тесно соседствующих с обла- стью движения звезд: это, например. Млечный Путь, кометы и наблюдаемые [на небе] подвижные вспыш- ки, а также все то, что мы могли бы почесть состоя- ниями, общими воздуха и воды. Кроме того, [сюда от- носятся вопросы] о частях Земли, видах этих частей и состояниях. Исходя из этого, следовало бы, видимо, рассмотреть причины ветров и землетрясений и всех явлений, сопряженных с движениями такого рода... Речь пойдет, наконец, об ударах молний, смерчах, пре- стерах и других повторяющихся [явлениях приро- ды]...» (1 1, 338 а 26—330 a 4). Вслед за этим Аристотель повторяет основные по- ложения, которые относятся к структуре космоса и которые были им развиты в трактате «О Небе». Но здесь появляются и некоторые новые моменты, свя- занные в основном с проблемой взаимодействия эле- ментов, заполняющих различные области космоса. Даже эфир, указывает Аристотель, который, казалось бы, принципиально отличен от элементов подлунного мира, содержит в некоторых местах примеси огня и воздуха, особенно же там, где он граничит с подлун- ным миром. Круговое движение эфира захватывает находящийся под ним огонь, который в свою очередь увлекает и большую часть массы воздуха — кроме са- мых нижних его частей, круговращению которых пре- пятствуют неровности, имеющиеся па поверхности Земли. Между сферой огня и сферой воздуха имеет Jo^o постоянное взаимодействие, причем на границе зтих областей происходит непрерывное превращение обоих элементов друг в друга. Здесь же Аристотель формулирует концепцию двцх испарений, которой он в дальнейшем очень ши- роко пользуется для объяснения самых различных процессов, совершающихся в околоземном мире. Под действием солнечного тепла из Земли выделяются дво- якого рода испарения. Испарение первого рода имеат своим источником воду, оно обладает влажной приро- дой и подобно водяному пару. Испарение второго рода возникает из самой земли, которая сама по себе суха и порождает сухие дымообразные выделения, в даль- нейшем' именуемые пневмой. Каково соотношение ме- жду обоими родами испарений и элементами? Сухая дымообразная пневма имеет огненную природу, ибо она стремится подняться выше воздуха и занять пери- ферийные области подлунного мира, примыкающие к сферам небесных круговращений. Таким образом, пнев- ма это и есть огонь в собственном смысле слова, а то, что мы называем огнем в нашем быту, представляет собой как бы вскипевшую, т. е. воспламенившуюся, пневму. Такого рода воспламенениями пневмы объясняется появление падающих звезд, болидов, северных сияний и других красочно описываемых в «Метеорологике» небесных явлений, аристотелевские наименования ко- торых подчас с трудом поддаются переводу на язык современной науки. С другой стороны, влажное водя- ное испарение идентично, по сути дела, воздуху, хотя воздушная атмосфера, окружающая земной шар, об- разовалась в результате смешения обоих родов испа- рений, причем в нижних ее слоях преобладает влажнее испарение, а в верхних — сухое. С помощью докт- рины двух испарений Аристотель объясняет существо- вание и таких, казалось бы, чисто астрономических объектов, как кометы и Млечный Путь; естественно, что с точки зрения современной нам науки эти объяс- нения представляются особенно абсурдными. Изложенным проблемам посвящена примерно по- ловина первой книги «Метеорологики» (гл. 2—8). Вторая половина (гл. 9—14) занята рассмотрением круговорота воды в природе, включая такие явления, как роса, дождь, снег и град. Этим же круговоротом воды Аристотель объясняет образование рек, которые, как он подчеркивает, в большей своей части берут на- чало в горах и возвышенных местах. Весьма любопыт- ными представляются соображения Аристотеля о дол- говременных изменениях земной поверхности, обу- словленных появлением и иссяканием рек. «Но если реки в самом деле возникают и исчезают, а одни и те же местности не остаются влажными постоянно, то в соответствии с этим должно меняться и море. И по- скольку море в одном месте отступает, а в другом на- ступает, ясно, что и на всей Земле море и суша не ос- таются теми же самыми, но со временем одно превра- щается в другое» (1 14, 363 а 19—24). Эти соображения Аристотеля содержат в себе за- родыш одной из будущих отраслей естествознания — исторической геологии. Очень коротко скажем о содержании второй и тре- тьей книги «Метеорологики». В начале второй книги (гл. 1—3) Аристотель рассуждает о морях, о том, воз- никают ли они или существуют вечно, и о других свя- занных с этим вопросах, но главным образом о про- блеме солености морской воды, занимавшей до этого многих греческих мыслителей. Вслед за этим (гл. 4— 5) он переходит к ветрам, происхождение которых объясняется с точки зрения доктрины двух родов ис- парений. Дается первое в истории европейской науки описание «розы ветров». С помощью доктрины двух испарений трактуется также возникновение землетря- сений (гл. 7—8), грома и молнии (гл. 9), тифона и ураганов (гл. 1 третьей книги). Остальные главы тре- тьей книги посвящены таким атмосферным явлениям, как гало, ложные солнца и радуга. Особый интерес представляет глава пятая, в которой излагается мате- матическая теория радуги, вызывавшая у исследова- телей много споров и недоумений. Сама по себе эта теория совершенно некорректна, но в ней содержится доказательство известной геометрической теоремы, позднее приписывавшееся Аполлонию Пергскому (теорема о так называемых кругах Аполлония). Мно- гие исследователи склонны считать это доказательство позднейшей вставкой, по каким-то, может быть совер- шенно случайным, причинам попавшей в текст Ари- стотеля. Другая альтернатива состоит в допущении, что теорема эта уже была доказана в эпоху Аристоте- ля и что Аристотель был с нею знаком. Вопрос этот д^ается открытым, но его решение имело бы сущест- gggoe значение для определения эрудиции Аристоте- -1д в области современной ему математики. в конце третьей книги Аристотель уведомляет о ggoe^i намерении рассказать о тех действиях, которые Qga рода испарений производят в недрах земли. Это ^диерение, однако, осталось нереализованным (если не считать, что соответствующая часть «Метеорологи- ки» оказалась утерянной уже в древности). Мы уз- наем только, что сухое испарение создает, по мнению Аристотеля, минералы, не способные плавиться, а па- рообразное испарение обусловливает образование ме- таллов, подверженных плавке и ковке. На этом изложение этого вопроса внезапно обрывается, и мы переходим к четвертой книге «Метеорологики», зани- мающей, как мы уже сказали выше, особое положение. Но своему содержанию эта книга примыкает, ка- залось бы, к трактату «О возникновении и уничтоже- нии». Она начинается с краткого изложения учения о четырех элементах и о двух парах противоположно- стей, сочетания которых лежат в основе этих элемен- тов. В отличие от указанного трактата противополож- ности именуются здесь силами или способностями — dynameis (там этот термин не встречался), причем го- рячее и холодное выделяются здесь в качестве дея- тельных (poietika), а влажное и сухое — страдатель- ных (pathetika) способностей. В трактате «О возник- новении и уничтожении» деятельными оказывались первые члены обеих пар — горячее и влажное. Далее Аристотель переходит к изложению действий, производимых деятельными способностями — горячим и холодным. Основным действием, вызываемым тепло- той, является «приготовление» (pepsis), которое имеет три вида: «вызревание», «варка» и «жарение». Холод вызывает «неприготовление» (apepsia), подразделяю- щееся на «незрелость», «недоварение» и «обжигание». Аристотель указывает, что, пользуясь этими словами, он употребляет их не в обычном значении, поскольку других слов для обозначения этих процессов не суще- ствует. Действительно, когда он говорит о «приготов- лении», он имеет в виду не только приготовление пи- щи на кухне, но и пищеварение, и созревание плодов, и развитие зародыша в теле — все процессы, происхо- дящие под действием теплоты. Нечто аналогичное имеет место и для изменений, обусловленных действием холода. Разобрав детально эти процессы, Аристотель рассматривает страдательные состояния, зависящие от преобладания либо влажности, либо сухости. К такого рода состояниям относятся, например, мягкость и твердость. Далее говорится о процессах высыхания и разжижения, застывания и плавления; рассматрива- ется, как ведут себя в соответствующих условиях те или иные вещества. Приводится любопытная класси- фикация веществ, составленная по наличию или отсут- ствию определенных страдательных способностей (плавкость, гибкость, ломкость, податливость и многие другие). 'Все эти способности обусловлены в конечном счете противоположностью влажного и сухого. Следует детальное обсуждение этих способностей, после чего «Метеорологика» завершается главами, посвященными рассмотрению подобочастных веществ, в частности тех, которые входят в состав животных организмов. Конец «Метеорологики» естественным образом подго- тавливает читателя (слушателя) к последующим курсам, в которых будет идти речь о мире живой природы. Своеобразие четвертой книги «Метеорологики» (ко- торую известный шведский ученый Дюринг назвал «химическим трактатом Аристотеля») побуждало не- которых исследователей сомневаться в ее аутентично- сти; среди этих скептиков были такие крупные ари- стотелеведы, как Росс и Йегер. Шведская исследова- тельница Хаммер-Йенсен посвятила специальную работу четвертой книге «Метеорологики» ', в которой доказывалось, что автором этой книги был не Аристо- тель, а другой перипатетик, находившийся под влия- нием атомистики, может быть Стратон из Лампсака. Влияние атомистики Хаммер-Йенсен усматривала в терминах «частицы» (ogkoi) и «поры» (poroi), кото- рыми Аристотель пользуется в некоторых главах кни- ги, а также в том, что вся книга имеет явно «механи- стический» характер, поскольку любимая идея Ари- стотеля — идея целевой причины в ней начисто от- сутствует. Оба этих аргумента представляются неубедитель- ными. Термин «поры» характерен для учения Эмпе- ' 1. Hammer-Jensen. Das sogenannte IV. Buch der Meteorolo- gie Aristoteles.—«Hermes» 50 (1915), 113—136. т,окла а отнюдь не для атомистики; что же касается термина ogkoi, то он сам по себе достаточно нейтрален в качестве технического термина не использовался ни атомистами, ни какой-либо другой философской школой. Что же касается «механистичности», то на этот аргумент мы находим ответ в самом тексте чет- вертой книги: «...ведь там, где преобладает материя, все- го труднее увидеть целесообразность» (12,390а3—4). Процессы, рассматриваемые в четвертой книге,— это как раз те процессы, в которых «преобладает ма- терия». Аристотелю просто не было надобности при- влекать здесь целевую причину. Таким образом, в последнее время и не в малой степени под влиянием блестящего анализа четвертой книги, произведенного Дюрингом, утвердилось мнение, что эта книга все же принадлежит самому Аристоте- лю. Другое дело, что она, возможно, лишь случайно оказалась в составе «Метеорологики», будучи неболь- шим, но вполне самостоятельным курсом лекций, по- священным определенному кругу проблем, слабо свя- занных с проблематикой других курсов, читавшихся Стагиритом в Ликее.