А.}ЛоупЬее А 8тиоуощтхжу 1934-1961 А.Дж.ТОЙНБИ ПОСТИЖЕНИЕ ИСТОРИИ сборник Перевод с английского Составитель д. философ, н. Огурцов А. П. Вступительная статья д. и. н. Уколовой В. И. Заключительная статья к. и. н. Рашковского Е. Б. ИЗДАТЕЛЬСТВО-ПРОГРЕСС- МОСКВА ББК 63.3(0) Т 50 Общественная редакционная коллегия: академик Фролов И. Т. (председатель), чл.-корр. Аверинцев С. С., чл.-корр. Трухановский В. Г., д.и.н. Уколова В. И., к. и. н. Рашковский Е. Б., к. и. н. Харитонович Д. Э., Орешин Б. В. Редактор Колышкина Н. И. Тойнби А.Дж. Т 50 Постижение истории: Пер. с англ. /Сост. Огурцов А. П.; Вступ. ст. Уколовой В. И.; Закл: ст. Рашковского Е.Б.—М.: Прогресс, 1991.—736 с. Сборник представляет собой первую попытку последовательного изло- жения на русском языке всемирно известной теории исторического развития А.Дж. Тойнби. Сборник составлен на основе 12-томного труда известного британско- го ученого. В советской историографии данная работа традиционно называ- лась «Исследование истории». 0503010000—091 00«(01>— 91 28—91 ББК 63.3(0) 18ВК 5-01001638-0 © Перевод на русский язык, составление, всту- пительная и заключительная статьи, научный комментарий — издательство « Прогресс», 1991. АРНОЛЬД ТОЙНБИ И ПОСТИЖЕНИЕ ИСТОРИИ Конец века, а тем более конец тысячелетия располагает к раз- мышлениям о смысле истории. Человечество вглядывается в про- шлое, чтобы найти в нем знаки будущего. Довольно громко зву- чат голоса, предрекающие конец истории,—будь то о свершении апокалиптических пророчеств или же о достижении ею некоего стабильного состояния, порожденного успехами западного либе- рализма и демократии и способного субстантивировать настоя- щее, отбрасывая извечное перетекание истории из прошлого в бу- дущее (вспомним хотя бы нашумевшую концепцию американско- го ученого Фрэнсиса Фукуямы, за которой как бы проступает тень великого Гегеля). Однако в конечном итоге пристальное, можно сказать судорожное, вглядывание в прошлое—необходимый эле- мент самоутверждения человечества в его новом обретении наде- жды, почти утраченной в двадцатом веке, принесшем невиданные ранее революционные потрясения и кровавые войны, геноцид и экологический кризис, поставившем народы и каждого человека на грань выживания, но на своем излёте все же извлекшем из пла- мени разрушения тепло гуманизма, свет прозрения, предузнание возможности продолжения жизни и движения истории, но уже не как колесницы Вишну, безжалостно уничтожающей все на своем пути, а как поля реализации феномена человека в духовно и социа- льно конвергируемом мире, становящегося фактором поистине космической эволюции. Какое же место в этом всматривании в историю могут занять размышления английского мыслител^ Арнольда Тойнби (1889— 1975), уже давно 'признанного одним из «столпов» философии истории, возвеличенйого и осмеянного, а сегодня кажущегося почти старомодным в своей академической респектабельности? К сожалению, русский перевод главйого труда Тойнби "А 5<-и<1у оГ Н151огу" (точнее, извлечений из него) выходит с большим запоз- данием, хотя имя английского мыслителя уже много десятилетий занимало прочное место в курсах истории философии, препода- вавшихся в наших вузах, в которых считалось хорошим тоном ру- гать его как «представителя буржуазной истории и социологии», вслед за Шпенглером стремившегося «переосмыслить все обще- ственно-историческое развитие человечества в духе теории круго- ворота локальных цивилизаций», при этом подчеркивалось, что он «стремился дать идеалистический ответ на позитивистский эволюционизм», а также оказал большое влияние на философ- скую и историческую мысль Запада. Словом, к Тойнби у нас отно- сились почти хорошо, если учитывать контекст все нараставшей и обострявшейся критики «буржуазного сознания» и «буржуазной науки». К слову сказать, концепция Тойнби, поражавшая грандиозно- стью замысла и непоследовательностью исполнения, отнюдь не- однозначно воспринималась на Западе. Например, крупнейший французский историк Люсьен Февр, один из основателей влияте- льнейшего направления исторической науки, называющегося иногда «школой "Анналов"», не без издевки писал об «обольсти- тельном историке-эссеисте», труд которого порождает «чувство сенсации, вызванное у доверчивого читателя внушительным обзо- ром всех этих тщательно пронумерованных цивилизаций, кото- рые, подобно сценам мелодрамы, сменяют одна другую перед его восхищенным взором; неподдельный восторг, внушенный этим фокусником, который с такой ловкостью жонглирует народами, обществами и цивилизациями прошлого и настоящего, тасуя и перетасовывая Европу и Африку, Азию и Америку. Но если не поддаться искусительным чарам, если отвергнуть сентименталь- ную позицию верующего, присутствующего при богослужении, если беспристрастно взглянуть на идеи Тойнби и на выводы из них—то что нового мы, историки, у-видим во всем этом?.. Тойнби просто присоединяет голос Англии к французским голосам. И нам принадлежит право судить, в какой степени этот голос вы- деляется в британском мире на фоне прочих голосов. В нашем ми- ре его обладатель может рассчитывать разве что на место среди хористов». Это высказывание служит еще, одним свидетельством того, сколь пристрастными могут быть выдающиеся ученые в оценке друг друга и своих национальных исторических школ. Однако если одни усматривали в Арнольде Тойнби лишь зауряд- ного толкователя общеизвестных истин, то другие провозглаша- ли его пророком нового видения истории, а в сущности, и в том и в другом случае ускользало главное—реальное понимание истории в интерпретации английского историка. Впрочем, спра- ведливости ради надо заметить, что Тойнби и не пытался отлить свое понимание в чеканную форму. Оно скорее сквозит сквозь переплетение понятий и подходов, набегающих друг на друга и «затемняющих» основание русла, по которому устремляется мысль ученого. Итак, свое главное сочинение Тойнби назвал "А 81и<1у оГ №510- гу". Проще всего, придав ему школьный смысл, перевести его как «Изучение истории» или, слегка академизировав, как «Исследова- ние истории». Но с первых же страниц становится ясно, что о ка- ком-либо изучении, основанном на детальном анализе, или об ис- следовании в привычном смысле можно говорить лишь весьма относительно. Мысли, концепции, определения, факты, страны и народы, прошлое и будущее сливаются в сложнейший узор, ско- рее указывающий на присутствие тайны, чем придающий чет- кость и последовательность изложению событий прошлого. Начи- ная с 21 цивилизации, Тойнби к концу своего многотомного сочи- нения по ходу дела утрачивает 8, но, кажется, не дает себе труда за- метить потерю, увлекаемый потоком осмысления движения или неподвижности истории. Очевидно, что такой труд почти невоз- можно назвать научным исследованием в классическом варианте. Однако, чем больше читатель углубляется в него, тем сильнее его охватывает чувство, что в данном случае речь идет не столько о рациональном познании, сколько о постижении, сочетающем логическое осмысление, интуицию и даже прозрение. Сам Тойнои как бы вскользь замечает: «Почему мы должны считать, что науч- ный метод, созданный для анализа неодушевленной природы, мо- жет быть перенесен в историческое мышление, которое предпола- гает рассмотрение людей в процессе их деятельности? Когда про- фессор истории называет свой семинар «лабораторией», разве он не отгораживает себя тем самым от естественной среды? Оба на- звания — метафоры, но каждая из них уместна лишь в своей обла- сти. Семинар историка — это питомник, в котором живые учатся говорить живое слово о живых... Нам достаточно хорошо извест- но, и мы всегда помним так называемое «патетическое заблужде- ние», одухотворяющее и наделяющее жизнью неживые объекты. Однако теперь мы скорее становимся жертвами противоположно- го—«апатетического заблуждения», согласно которому с живы- ми существами поступают так, словно они—неодушевленные предметы». Так что же, Тойнби—сторонник интуитивизма? Если да, то не в привычном для нас смысле, а в том же смысле, в каком им был Аврелий Августин, создатель европейской, христианской философии истории, в основу которой был положен оригиналь- ный метод рационалистического интуитивизма, использованный затем и такими великими философами-систематизаторами, Хак Фома Аквинский или Гегель, хотя их более привычной числят среди рационалистов преимущественно (если не исключительно) логического толка. . •. ...-../ Сегодня многие ищут правду истории, лучшие религиозные мыслители стремились к постижению истины, для которой прав- да была лишь обликом. Для секуляризированного, а тем более для материалистического сознания невозможность достижения абсолютной истины была столь очевидна, что порой носители этих форм сознания вообще отказывались от поисков истины, за- меняя ее мыслительными стереотипами, в результате чего «деми- фологизированная» история превратилась в иллюстрацию к дог- матизированной схеме. Это не означает, что адекватное познание истории невозможно на путях ее материалистического понима- ния, но указывает на то, что само это понимание не должно быть линейным и однозначным, претендующим на исключительность. Тойнби—мыслитель религиозный, а точнее—христианский. Для религиозного сознания истина могла быть дана в Открове- нии либо постигнута разумом, лучшим же было сочетание этих двух возможностей. История—дело рук Творца, осуществленное через существование человека и человечества, но, постигая ее, историк тоже становится сопричастным процессу творения. По- добно тому как божественное провидение (и даже предопределе- ние) для христианина не исключает свободы человеческой воли, для Тойнби признание божественного творения истории не унич- тожает роли историка как со-творца прошлого, ибо лишь в про- цессе со-творения может быть выявлен момент истины. Отсюда столь показательное для Тойнби преобладание синтеза над анали- зом, отсюда его тяга к универсализму (хотя его, как это ни пара- доксально, чаще упрекали в раздроблении, локализации истории). Последнее, как нам кажется, из нежелания или неспособности уви- деть подлинную диалектику в характерном для метода Тойнби соединении того, что кажется несочетаемым. Действительно, он противник интерпретации истории как процесса движения в его классическом варианте. Не случайно он отвергает непрерывность истории, построенную по аналогии с представлениями классиче- ской физики. Для него не столь убедительна и другая аналогия- непрерывность истории как непрерывность Жизни, хотя она и представляется Тойнби более органичной. В сущности, бытие общества для Тойнби есть проявление Жи- зни как элемента бытия универсума. Он, однако, не опускается до банального указания в этой связи на сложность социальной жи- зни. Его мысль совершает движение, с одной стороны, возвра- щающее нас к классической философии древности, а с другой— устремляющееся к современной релятивистской теории. Непре- рывность истории, как и непрерывность пространства-времени, есть для Тойнби «перетекание» дискретности существования чело- вечества. Каждый момент движения представляет собой поро- ждающее начало следующего и в то же время некую самоопреде- ляемую, внутренне завершенную целостность. Тойнби размы- шляет: «Мы вряд ли поймем природу Жизни, если не научимся выделять границы относительной дискретности вечно бегущего потока—изгибы живых ее струй, пороги и тихие заводи, взды- бленные гребни волн и мирную гладь отлива, сверкающие кри- сталлами торосы и причудливые наплывы льда, когда мириадами форм вода застывает в расщелинах ледников. Другими словами, понятие непрерывности имеет значение только как символический умозрительный образ, на котором мы вычерчиваем восприятие непрерывности во всем реальном многообразии и сложности. По- пробуем применить это общее наблюдение к постижению исто- рии. Предполагает ли термин «непрерывность истории» в обще- принятом смысле, что масса, момент, объем, скорость и направ- ление потока человеческой жизни постоянны или если не букваль- но постоянны, то изменяются в столь узких границах, что поправ- кой можно пренебречь? Если этот термин предполагает имплика- ции такого рода, то, как бы это ни было привлекательно, мы при- дем к серьезным ошибкам». Из подобного рода рассуждений методологического характе- ра у Тойнби вытекает предположение об определяющем значении для исторического исследования категорий пространства- времени. Однако, промелькнув блистательной догадкой, она вдруг распадается путаницей довольно банальных понятий. Пре- дощутив время как пространство исторической жизни, Тойнби как бы испытывает робость перед этой мыслью. Историю-путь, историю-жизнь, а следовательно, и истину истории он дробит на локальные (в самом непосредственном значении этого термина) цивилизации, общества, тем самым впадая в разобщение с объек- том познания, делая невозможным то, что он сам же и провозгла- сил в качестве главной цели,—постижение тайны мировой исто- рии, становясь пленником осуждаемой им рационалистической отвлеченности и онтологизируя собственные гносеологические модели. История существует там, и только там, где есть время. Вспом- ним, например, что, согласно христианским представлениям, со- бственно человеческая история началась не с момента сотворения человека, ибо райское его существование протекало вне сущност- ных изменений, т. е. вне истории, а с момента грехопадения, непо- виновения божественной воле, после которого человек низвергае- тся в поток времени. Становится смертным. Не случайно у отцов церкви происходит отождествление меры времени «секулум» (сто- летие) с понятием мира, мирского существования. Время есть то поле, в котором и благодаря которому происхо- дит смена состояний человеческого общества, а ведь именно через нее проявляется содержайие истории. Для историка эти различ- ные состояния бывают не только связаны, но и совмещены, про- шлое и настоящее оказываются реально сосуществующими. Оста- ваясь неподвижным в пространстве, он аккумулирует историче- ское время, умещая мгновения, века, тысячелетия в своей времен- ной реальности. Не случайно древние называли историка «пере- датчиком времени» (1гап81а1ог 1етроп5), ибо он был не только хранителем, но и организатором времени как условного истори- ческого пространства. Исключительное значение в этом процессе «передачи» времени Тойнби отводит памяти, тем самым указывая на глубочайшую естественность связи истории как сферы нако- пления и развития человеческого опыта и памяти как средства упорядочения времени. В этом английский мыстатель выступает как продолжатель очень древней европейской интеллектуальной традиции, вспомним, что и в функции богини памяти Мнемозины входило управление временем. В то же время Тойнби поддержал идею, столь характерную для мышления XX века, отражающую осознание отношения времени к биологической, а затем и социа- льной эволюции, идею, одной из модификаций которой является ги' отеза о смене биосферы ноосферой, представленная у Вернад- ского, Ле Руа и Тейяра де Шардена. Локальные цивилизации — вехи времени, а не острова замкну- той в самой себе истории. Разомкнутая История есть аналог раз- омкнутой Вселенной, Она открыта постоянно расширяющемуся и углубляющемуся постижению. В этой связи Тойнби развивает концепцию «интеллигибельного поля» исторического познания. Он осуществляет сопряжение онтологического и гносеологическо- го, утверждая познаваемость сущностных аспектов истории через проявление их в существовании различных обществ, «границы ко- торых были приблизительно установлены с учетом исторического контекста данной страны, представляют собой к настоящему вре- мени общества с более широкой протяженностью как в простран- стве, так и во времени, чем национальные государства, города- государства или какие-либо другие политические союзы... В свете этих выводов можно сделать еще ряд заключений, подходя к истории как к исследованию человеческих отношений. Ее под- линный предмет—жизнь общества, взятая как во внутренних, так и во внешних ее аспектах. Внутренняя сторона—есть выражение жизни любого данного общества в последовательности глав его истории, в совокупности всех составляющих его общин. Внешний аспект — это отношения между отдельными обществами, развер- нутые .во времени и пространстве». Углублением в конкретное познается сущностное в истории, в основе которой заложен вселенский разум, божественный за- кон—Логос. Истина выявляется в диалоге человечества с ним, точнее—в Ответе на его Вызов. Этот пункт концепции Тойнби иногда подвергался ироничной критике, особенно в части кон- кретно-исторических «облачений» Вызова. Так, например, извест- ный советский историк Л. Н. Гумилев писал в своей монографии «Этногенез и биосфера Земли»' «...по А. Тойнби, Австрия потому перегнала в развитии Баварию и Баден, что на нее напали турки. Однако турки сначала напали на Болгарию, Сербию и Венгрию, и те ответили на вызов капитуляцией, а Австрию отстояли гусары Яна Собесского. Пример говорит не в пользу концепции, а против нее». Согласимся, что небрежность, с которой Тойнби иллюстри- рует Вызовы и Ответы на конкретной исторической почве, мо- жет дать повод для иронии. Однако для понимания концепции английского философа очень важно попытаться осмыслить, что же скрывается за каждым конкретным проявлением Вызова. Для этого нам снова придется вернуться к исходным моментам христианской философии истории. До грехопадения, т. е. до свершения первого акта свободного выбора человеком, мир был внеисторическим. Человек не был от- делен от Бога, а потому он не нуждался ни в проявлении, ни в осо- знании своей собственной сущности. С момента своего свободно- го выбора он утрачивает свое природное единство с Богом, возни- кает разделенность между Богом и человеком. Бог пребывает в неизменной сфере вечности, человек низвергается в непрерывно меняющийся мир, где правит время. Тем самым первый акт сво- бодного выбора человека открывает путь истории и ставит его в ситуацию диалога с Богом. Этот диалог первоначально запечат- лен в Ветхом Завете, где содержатся и пророчества относительно будущего. Воплощение божественного Логоса в лице Иисуса Хри- ста есть свершение раннего обетования. С этого момента история разворачивается как процесс спасения человечества, которое есть в то же время и все более полное выявление человеческой сущно- сти. Таким образом, по Тойнби, в основе истории лежит взаимо- действие мирового закона—божественного Логоса и человече- ства, которое каждый раз дает Ответ на божественное Вопроша- ние, выраженное в форме природного или какого-либо иного Вы- зова. Постижение истории есть постижение человечеством самого себя и в себе самом божественного Закона и высшего предназначе- ния. Может ли человечество дать один-единственный Ответ на бо- жественное Вопрошание или же оно непрерывно дает разные От- веты? Так, пользуясь специфической терминологией, Тойнби ста- вит вопрос об альтернативности исторического развития. Автор «Постижения истории» полагал, что Вызов и Ответ мо- гут быть явлены в различных формах, но все Ответы, по существу, сливаются в один: «Доверяясь зову Господа «чувствовать и нахо- дить вслед за ним» (Деян. VII, 27) ...Возможно, взгляд автора на историю кому-то покажется неточным или даже неверным, но он смеет заверить читателя, что через постижение действительности он пытался постичь Бога, который раскрывает Себя через движе- ние душ, искренне верящих в Него». История, на поверхности явлений обещающая многообразие вариантов, на уровне своего истинного содержания оказывается однонаправленной, ориенти- рованной на постижение Бога через самораскрытие человека. Та- ким образом, тойнбианская концепция истории обретает нрав- ственную интерпретацию. И если Разум компенсировал человеку зависимость от природы, то нравственный закон дал надежду на гармонизацию взаимодействия истории и личности. Утверждение и распространение нравственности возможно через традицию и через мимесис (подражание). Движение истории определяется полнотой и интенсивностью Ответа на Вызов, мощью Порыва, направленного навстречу бо- жественному Призыву. Рывок вперед способно совершить творче- ское меньшинство, увлекающее за собой инертную массу, способ- ное перенести «божественный закон из одной души в другую». Од- нако Тойнби предупреждает, что ответственность за надломы ци- вилизаций лежит на совести их лидеров: «Творческие личности в авангарде цивилизации, влияющие на нетворческое большин- ство через механизм мимесиса, могут потерпеть неудачу по двум причинам. Одну из них можно назвать отрицательной, а дру- гую—положительной. Возможная «отрицательная» неудача состоит в том, что лиде- ры неожиданно для себя подпадают под гипноз, которым они воз- дет-ствовали на своих последователей. Это приводит к катастро- фической потере инициативы: «Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» (Матф. XV, 14). Власть—это сила, а силу трудно удержать в определенных рамках. И когда эти рамки рухнули, управление перестает быть искусством. Остановка колонны на полпути чревата рецидивами непослушания со стороны простого большинства и страхом ко- мандиров. Астрах толкает командиров на применение грубой си- лы для поддержания собственного авторитета, поскольку доверия они уже лишены. В результате—ад кромешный. Четкое некогда формирование впадает в анархию. Это пример «положительной» неудачи, проистекающей из отказа от мимесиса». Многие истори- ческие драмы и трагедии двадцатого века служат подтвержде- нием этого наблюдения Тойнби. Вызов, остающийся без Ответа, повторяется вновь и вновь. Неспособность того или иного общества в силу утраты творче- ских сил, энергии ответить на Вызов лишает его жизнеспособно- сти и в конце концов предопределяет его исчезновение с историче- ской арены. Распад общества сопровождается нарастающим чув- ством неконтролируемости потока жизни, движения истории. В такие моменты с отрезвляющей ясностью выступает действие исторического детерминизма, и Немезида вершит свой историче- ский суд. Трагедия распада может привести к социальной револю- ции, которая, «не достигнув своей цели, переходит затем в реак- цию». Однако Тойнби полагал, что есть выходы из тупиков исто- рии: «...в наш век главным в сознании обществ является осмысле- ние себя как части более широкого универсума, тогда как особен- ностью общественного сознания прошлого века было притязание считать себя, свое общество замкнутым универсумом». Поиски выхода требуют согласованных решений, основанных на последо- вательной моральной позиции всего человечества или по крайней мере большей его части. Эта идея сохраняет актуальность и в преддверии третьего тысячелетия. Историческая самобытность Ответов на Вызовы с наиболь- шей полнотой раскрывается в феномене цивилизаций—зам- кнутых обществ, характеризующихся набором определяющих признаков, позволяющих их классифицировать. Шкала крите- риев у Тойнби весьма подвижна, хотя два из них остаются стаби- льными—это религия и формы ее организации, а также «степень удаленности от того места, где данное общество первоначально возникло». Попытка классификации по критерию религии вы- строила следующий ряд: «во-первых, общества, которые никак не связаны ни с последующими, ни с предшествующими общества- ми; во-вторых, общества, никак не связанные с предшествующи- ми, но связанные с последующими обществами; в-третьих, обще- ства, связанные с предшествующими, но менее непосредственной, менее интимной связью, чем сыновнее родство, через вселенскую церковь, связью, обусловленной движением племен; в-четвертых, общества, связанные через вселенскую церковь с предшествую- щим обществом сыновними узами; в-пятых, общества, связанные с предшествующими связью более глубокой, чем отеческо- сыновняя, а именно через передаваемую с незначительными изме- нениями или вообще без них организованную религию правящего меньшинства. Внутри группы родственно связанных обществ мо- жно различить две подгруппы в зависимости от того, принадле- жит ли источник творческой силы внутреннему пролетариату ро- дительского общества, создавшего универсальную церковь, или же этот источник чужеродного происхождения». Каждое общество проходит стадии генезиса, роста, надлома и разложения; возникновения и падения универсальных госу- дарств, вселенских церквей, героических эпох; контактов между цивилизациями во времени и пространстве. Жизнеспособность цивилизации определяется возможностью последовательного ос- воения жизненной среды и развитием духовного начала во всех видах человеческой деятельности, переносом Вызовов и Ответов из внешней среды внутрь общества. И поскольку Вызовы и Отве- ты на них носят различный характер, постольку цивилизации ока- зываются непохожими одна на другую, но главный Ответ на Вы- зов Логоса определяет сущность единой человеческой цивилиза- ции. Значение концептуальных построений Тойнби, весьма созвуч- ных размышлениям Шйенглера или Сорокина, конечно же, со- стоит не в их конкретно-историческом содержании, которое ока- зывается весьма условным и схематизированным. Сравнитель- ный метод, при котором Спорта сопоставляется с Германией 30-х гг. XX века, а Ашурбанипал с Людовиком Святым, может вы- звать вполне резонные возражения у профессионального истори- ка. Но никто до Тойнби, пожалуй, не придал такого значения ка- тегории «цивилизация», категории, которая в последние годы приобретает все большее гносеологическое значение и уверенно включается не только в исследовательский инструментарий философов, социологов и историков, но и в духовный арсенал человечества. Сегодня стало совершенно очевидным, что философия Тойн- би не является ни пророческой, ни безупречной, но без нее невоз- можно представить ментальность XX века. Современник Тойнби немецкий философ Ясперс утверждал: «История имеет глубокий смысл, но он недоступен человеческому познанию». Тойнби по- старался показать доступными ему средствами, что история от- крыта для постижения и что человечество способно дать достой- ный Ответ на вселенский Вызов. В. И. Уколова- ВВЕДЕНИЕ ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ ИСТОРИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ В каждую эпоху и в любом обществе изучение и познание истории, как и всякая иная социальная деятельность, подчиняю- тся господствующим тенденциям данного времени и места. В на- стоящий момент жизнь западного мира определяют два институ- та: индустриальная система экономики и столь же сложная и запу- танная политическая система, которую мы называем «демокра- тией», имея в виду ответственное парламентарное представитель- ное правительство суверенного национального государства. Эти два института—экономический и политический—стали господ- ствующими в западном мире на закате прошлого века и дали пу- сть временное, но все же решение главных проблем того периода. Прошлый век искал и нашел спасение, завещая свои находки нам. И то, что выработанные в прошлом веке институты сохраняются по сей день, говорит прежде всего о творческой силе наших пред- шественников. Мы живем и воспроизводим свое бытие в инду- стриальной системе и парламентарном национальном государ- стве, и вполне естественно, что эти два института имеют суще- ственную власть над нашим воображением и реальными плодами его. Гуманитарный аспект промышленной системы связан непос- редственно с человеком, разделением труда; другой ее аспект обращен к физической среде обитания человека. Задача инду- стриальной системы заключается в том, чтобы максимально уве- личивать свою производительную способность, перерабатывая рукотворными средствами сырье в определенные продукты и вов- лекая в этот механически организованный труд большое количе- ство людей. Эта особенность индустриальной системы была осо- знана западной мыслью еще в первой половине прошлого столе- тия. Поскольку развитие индустриальной системы опирается на успехи физических наук, вполне естественно предположить, что между индустрией и наукой была некая «предустановленная гар- мония» ^ Если же это так, то не следует удивляться, что научное мышление стало организовываться индустриальным образом. В любом случае это вполне правомерно для науки на ее ранних ступенях—а современная наука весьма молода даже по сравне- нию с западным обществом,—поскольку для дискурсивного мы- шления необходимо вначале накопить достаточно эмпирических данных. Однако тот же самый метод в последнее время нашел распространение во многих областях знания и вне сугубо научной среды—в мышлении, которое обращено к Жизни, а не к неоду- шевленной природе, и, более того, даже в мышлении, которое изу- чает различные формы человеческой деятельности. Историческое мышление также оказалось захваченным чуждой ему индустриа- льной системой, а именно в этой сфере, где исследуются отноше- ния между людьми, современная западная промышленная систе- ма демонстрирует, что она вряд ли является тем режимом, при котором хотелось бы жить и работать. Показателен здесь пример жизни и творчества Теодора Моммзена. Молодой Моммзен создал объемный труд, который, конечно, навсегда останется шедевром западной исторической ли- тературы. Его «История Римской республики» была опубликова- на в 1854—1856 гг. Но едва книга увидела свет, как автор начал стыдиться своего труда и постарался направить свою энергию в совершенно другое русло. Моммзен потратил всю оставшуюся жизнь на составление полного собрания латинских надписей и издание энциклопедического собрания римского конституцион- ного права. В этом Моммзен проявил себя типичным западным историком своего поколения,—поколения, которое ради прести- жа индустриальной системы готово было превратить себя в «ин- теллектуальных рабочих». Со времен Моммзена и Ранке истори- ки стали тратить большую часть своих усилий на сбор сырого ма- териала—надписей, документов и т. п.—и публикацию их в виде антологий или частных заметок для периодических изданий. При обработке собранных материалов ученые нередко прибегали к разделению труда. В результате появлялись обширные исследо- вания, которые выходили сериями томов, что и ныне практикуе- тся Кембриджским университетом. Такие серии—памятники че- ловеческому трудолюбию, «фактографичности» и организацион- ной мощи нашего общества. Они займут свое место наряду с изу- мительными туннелями, мостами и плотинами, лайнерами, крей- серами и небоскребами, а их создателей будут вспоминать в ряду известных инженеров Запада. Завоевывая царство исторической мысли, индустриальная система породила выдающихся стратегов и, победив, добыла немалые трофеи. Однако вдумчивый наблю- датель вправе усомниться в масштабах достигнутого, а сама по- беда может показаться заблуждением, родившимся из ложной аналогии. В наше время нередко встречаются учителя истории, которые определяют свои семинары как «лаборатории» и, возможно не со- знавая этого, решительно ограничивают понятие «оригинальное исследование» открытием или верификацией каких-либо фактов, прежде не установленных. Более того, это понятие стало распро- страняться и на обзоры исторических статей, помещенных в пер- иодических изданиях и сборниках. Налицо явная тенденция не- дооценивать исторические работы, написанные одним человеком, и эта недооценка особенно заметна, когда речь идет о трудах, ка^ сающихс» всеобщей истории. Например, «Очерк истории» Г< рберта Уэллса был принят с нескрываемой враждебностью цел1 рядом специалистов. Они беспощадно критиковали все неточ1 стя, допущенные автором, его сознательный уход от фактолоп Вряд ли они были способны понять, что, воссоздавая в своем» ображении историю человечества, Г. Уэллс достиг чего-то не). ступного им самим, о чем они и помыслить не смели. Фактиче значимость книги Г. Уэллса в более или менее полной мере 61 оценена широкой читающей публикой, но не узкой группой с циалистов того времени. Индустриализация исторического мышления зашла столь да^ леко, что в некоторых своих проявлениях стала достигать патолс гических форм гипертрофии индустриального духа. Шире известно, что те индивиды и коллективы, усилия которых пол» стью сосредоточены на превращении сырья в свет, тепло, двю ние и различные предметы потребления, склонны думать, что < крытие и эксплуатация природных ресурсов—деятельность, це. ная сама по себе, независимо от того, насколько ценны для челе вечества результаты этих процессов. Для европейцев подобно. умонастроение характеризует определенный тип американского, бизнесмена, но этот тип, по сути, есть крайнее выражение тенден^ ции, присущей всему западному миру. Современные европейские^ историки стараются не замечать, что в настоящее время болезш» эта, являющаяся результатом нарушения пропорций, присуща» и их сознанию. Эта готовность гончара превратиться в раба своей гли является столь очевидной аберрацией, что, подыскивая для нее < ответствующий корректив, можно и не обращаться к модиому1 сравнению процесса исторического исследования с процессами^ промышленного производства. В конце концов и в промышленно- сти одержимость сырьевой базой безрезультатна. Удачливьщ„ промышленни?—это человек, который первым предвидит эконо-^ мический спрос на тот или иной товар или услугу и начинаете в связи с этим интенсивно перерабатывать сырье, используя рабо- чую силу. Причем ни сырье, ни рабочая сила сами по себе не пред- ставляют для него никакого интереса. Другими словами, он хо-1 зяин, а не раб природных ресурсов; он капитан промышленного 1 корабля, прокладывающий путь в будущее. 1 Известно, что обращение с людьми или животными как с нс-1 одушевленными предметами может иметь катастрофические по-1 следствия. Почему же нельзя предположить, что подобный образ-1 действия не менее ошибочен и в мире идей? Почему мы должны считать, что научный метод, созданный для анализа неодушев- ленной природы, может быть перенесен в историческое мышле- ние, которое предполагает исследование людей и их деятельно- сти? Когда профессор истории называет свой семинар «лаборато-. рией», не отгораживается ли он тем самым от своей естественной среды? 'Оба названия—метафоры, но каждая из них уместна лишь в своей области. Семинар историка—это питомник, в кото- ром живые учатся говорить живое слово о живых. Лаборатория физика является—или являлась таковой до определенного време- ни—мастерской, в которой из неодушевленного природного сы- рья изготавливаются искусственные или полуискусственные пред- меты. Ни один практик, однако, не согласится организовывать питомник на принципах фабрики, равно как фабрику—на нача- лах питомника. В мире идей ученые также должны избегать невер- ного использования метода. Нам достаточно хорошо известно и мы всегда помним так называемое «патетическое заблужде- ние»^, одухотворяющее и наделяющее жизнью неживые объекты. Однако теперь мы скорее становимся жертвами противоположно- го—«апатетического заблуждения», согласно которому с живы- ми существами поступают так, словно они неодушевленные пред- меты. Если бы индустриальная система бьтла единственным институ- том, определяющим жизнь современного Запада, влияние ее пре- стижа на западное историческое мышление могло бы рухнуть под собственной тяжестью, ибо свойственные ей методы могут при- меняться к историческому исследованию лишь в крайних случаях необходимого разделения труда. В промышленности человече- ство признало разделение труда как цену того благополучия, ко- торое оно приносит. Диалогичное мнение распространилось и в области естествознания. Возможно, следует согласиться с А. Бергсоном, который утверждал, что наш интеллект обладает свой- ством схватывать отдельные проявления физической природы в формах, пригодных для последующего осуществления действий. Однако, даже если в этом заключается оригинальная структура человеческого ума и если другие методы мышления представляю- тся нам неестественными, существует все же человеческая способ- ность, на которую также обратил внимание А. Бергсон,— смотреть на мир не как на неодушевленную природу, а как на це- лое, с острым ощущением присутствия или отсутствия в нем жи- зни*. Это глубинное побуждение охватить и понять целостность Жизни имманентно присуще мышлению историков, поэтому раз- деление труда, характерное для индустриальной системы, дей- ствовало столь раздражающе, что они восстали бы против его ти- рании, если бы не существование в современной западной жизни второго доминирующего института, который оказался в состоя- нии совместить целостность взгляда на историю с индустриализа- цией исторического мышления. Таким вторым институтом оказа- лось «суверенное государство», которое в наш «демократический» век вдохновляется духом национального единства. И вновь мы должны отметить, что институт, доминирующий * Эти идеи были высказаны А. Бергсоном в его «Творческой эволюции», но за сто лет до него они были предсказаны Тюрго в «Плане двух рассуждений о всеобщей истории».—См.: Оечугев йе Тиг§о1, уо1. II, Рапз, 1844, р. 654. в определенное время и в определенном обществе, оказывает^ влияние на мировоззрение и деятельность историков, оказав-1 шихся под его сенью. Дух нации—это закваска для молодого ви- 1 на в ветхих мехах трайбализма ^ Идеал современной западной де-1 мократии заключается в том, чтобы наполнить практическую по- литику христианским чувством всеобщего братства, но в реально- сти политика оказалась воинственной и наполненной племенны- ми раздорами. Современный западный демократический, идеал, ^ таким образом, сводится к попыткам примирить два духа и две «1 силы, которые находятся почти в полной противоположности друг к другу. . Индустриализм и национализм (более, чем индустриализм и демократия) суть две силы, которые фактически господствовали в западном обществе в течение века (приблизительно до 1875 г.). Промышленная революция и нынешняя форма национализма действовали тогда сообща, создавая «великие империи», каждая из которых претендовала на универсальный охват, становясь как бы космосом сама в себе. Конечно, это притязание было неоправданно. Уже тот про- стой факт, что «великих держав» было больше, чем одна, свидете- льствует о неспособности ни одной из них стать полностью уни- версальной. Однако каждая великая держава успешно оказывала постоянное влияние на жизнь общества, так что в некотором смы- сле она могла рассматривать себя как ось, вокруг которой вра- щается весь мир; и каждая великая держава надеялась также заме- нить собой весь мир, поскольку она была замкнута и самодоста- точна. Претензии эти распространялись не только на область эко- номики и политики, но также и на область духовной культуры. Такой образ мышления, характерный для населения великих дер- жав, постепенно распространялся и на представителей стран ме- ньшего калибра, и скоро все западные нации — от самых больших до самых малых—отстаивали суверенное право самим организо- вывать свою жизнь и быть независимыми от всего остального ми- ра. Это требование выдвигалось столь настойчиво и принималось. столь широко, что самоё существование и единство западного ми- ра оказались под сомнением. Возникла глубинная внутренняя по- требность ощутить Жизнь как целостность, противоположную видимой повседневной изменчивости. Это чувство охватило как малые нации, так и сообщества, в состав которых входили эти на- ции. Такие сгущения социальных эмоций в национальных группах стали почти повсеместными, и у историков иммунитет против них был не сильнее, чем у остальных людей. Действительно, дух на- ционального взывал к историкам с особой силой, поскольку он. в какой-то мере обещал примирить индустриальное разделение труда с внутренним стремлением к целостности. Противопостав- лять себя «всеобщей истории», которая создается на индустриаль- ных принципах,— задача непосильная даже для самого одаренно- го, самого энергичного индивидуума. Вот почему в поисках един- ства взгляда историк приходил к отказу от универсальности, ибо сужение научно-исследовательской цели неизбежно проливает но- вый свет на любой исторический ландшафт. Когда же он в своих поисках вновь обретал единство и в этом смысле достигал некой универсальности, могла возникнуть проблема примирения его ин- теллекта с его социальным чувством, но это внутреннее противо- речие предполагалось снять духом национального. В данной схеме рассуждения националистическая точка зрения наиболее привлекательна для современных западных историков, и она овладевала их умами различными путями. Они принимали ее не только потому, что в духе этих идей воспитывались с дет- ства, но также и потому, что исходный материал являл собой не- кую устойчивую национальную данность. Самыми богатыми «за- лежами», которые им приходилось разрабатывать, были откры- тые для общественности архивы западных правительств. Неис- черпаемость этого специфического естественного источника при- водила к редкостному увеличению объема их продукции. Таким образом, направленность деятельности историков частично опре- делялась их профессиональным опытом, частично—проблемами психологического свойства, а частично — так называемым духом времени. ' Западное общество ныне отнюдь Не занимает того господ- ствующего положения, которое характеризовало ситуацию про- шлого века,—века, отлившего форму умов современных истори- ков. Приблизительно-до 1875 г. два господствовавших тогда ин- ститута—индустриализм и национализм—действовали сообща, созидая великие державы. После 1875 г. начался обратный про- цесс: индустриальная система стала резко наращивать свою ак- тивность, так что размах ее деятельности обрел глобальный ха- рактер, тогда как система национализма стала проникать вглубь, в сознание национальных меньшинств, побуждая их к созданию своих собственных суверенных национальных государств, хотя те вопреки проектам их лидеров порой не только не были способны оформиться в великие державы, но и были не в состоянии образо- вать даже малые экономически, политически и культурно незави- симые государства. Мировая война 1914—1918 гг. вынесла на поверхность тенден- цию, подспудно зревшую уже не менее века. К 1918 г. одна из тех восьми великих держав, которые существовали в 1914 г., совер- шенно исчезла с политической карты, две другие, искалеченные, находились в состоянии прострации, а одна из более или менее благополучно выживших стала энергично перестраиваться в пои- сках «самоуправления доминионов»^. Общая развязка этих ча- стично революционных, а частично эволюционных изменений одинакова. Мировая арена была захвачена великими державами, каждая из которых представляла собой замкнутый универсум. Характерной особенностью обществ нового века является взаи- мозависимость небольших государств. Некоторые из них (напри- ^ мер, доминионы Британской метрополии) не являются полно^ стыо независимыми единицами, другие (например, Чехословакия^ Австрия, Венгрия) лишены морского побережья, у третьих отсут-й ствует ярко выраженная или подлинно оригинальная националь~'1 ная культура. К тому же в этом новом мире даже великие держат • вы стали казаться меньше и индустриализм, вышедший на миро-,1 вую арену, стал тормозить их экономическое развитие. Все госу-^ дарства в равной степени начинают сознавать, что не могут само» ^ стоятельно выжить экономически, и либо резко протестуют прок^ тив военной, финансовой, тарифной, миграционной политики, ли- бо обращаются за помощью к техническим международным ор- ганизациям, которые были созданы вокруг секретариата Лиги Наций и Международного бюро' труда в Женеве. Эти различные тенденции можно суммировать в одной форму- ле: в наш век главным в сознании общества является осмысление себя как части более широкого универсума, тогда как особенно- стью общественного самосознания прошлого века было притяза- ние считать себя, свое общество замкнутым универсумом. Это из- менение безошибочно указывает на конец прилива, достигшего своей высшей точки в 1875 г., и начало отлива, который будет протекать в течение четырех веков, если он предвещает повторе- ние предыдущей, так называемой средневековой, фазы в западной истории, когда сознание западного общества было под эгидой па- пы и Священной Римской империи, символизировавших нечто главенствующее и центральное, между тем как королевства, му- ниципальные города и лены, равно как и другие местные учрежде- ния, воспринимались как нечто подчиненное и окраинное^. Как бы то ни было, представляется, что отлив идет в этом направле- нии — здесь трудно быть определенным, потому что слишком ма- ло времени прошло после того, как совершился поворот. Если это наблюдение верно и если верно то, что историк не мо- жет абстрагироваться в своих мыслях и чувствах от влияния сре- ды, в которой живет, то мы можем надеяться увидеть в недалеком будущем изменение во взглядах и научных подходах западных историков. И это будет соответствовать изменениям, охватив- шим западное общество в целом. Именно на закате прошлого ве- ка работа историков находилась в полной гармонии с индустриа- льной системой, а их взгляды были пронизаны и связаны нацио- нальной идеей. Однако новый век очертил свое поле исследова- ния, не ограниченное рамками одной национальности, и ученые вынуждены будут приспособить свой метод к интеллектуальным операциям более широкого масштаба. Возникают два вопроса: «Каково умопостигаемое ^ поле исто- рического исследования?» и «Возможно ли поле исторического ис- следования, не соотносимое с конкретными историческими и со- циальными обстоятельствами и независимое от историка?». До сих пор наше исследование приводило нас к выводу, что способ исторического мышления находится под сильным влиянием сию- 20 минутного социального окружения, в котором случайно оказы- вается мыслитель. Если это влияние-настолько сильно, что. благо- даря ему в сознании мыслителя формируются априорные катего- рии, то можно считать, что ответ на поставленный вопрос полу- чен. Это бы означало, что относительность исторической мысли и социальной среды безусловна и что, следовательно, нет необхо- димости искать в потоке исторической литературы очертания не- кой устойчивой формы. Историку пришлось бы признать, что если он в состоянии познавать морфологию своей собственной мыслительной деятельности с помощью анализа влияний данно- го, конкретного, современного ему общества, то для него не пред- ставляется возможным анализировать общественные образова- ния, принадлежащие прошлому. Однако это заключение не проти- воречит пока нашим утверждениям. До сих пор мы видели, что на переднем плане исторической мысли различимо мерцание относи- тельности, и, возможно, установление этого факта—первый шаг в фиксации устойчивого и абсолютного объекта на заднем плане исторической мысли. Поэтому нашим следующим шагом являе- тся исследование возможности существования умопостигаемого поля исторического исследования, независимого от особенностей восприятия, обусловленных местом и временем. ПОЛЕ ИСТОРИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ Пример Великобритании. Задавшись целью обнаружить «умо- постигаемое поле исторического исследования», лучше всего на- чать с рассмотрения обычного объекта исследования современно- го западного историка—национального государства. Выберем среди различных национальных государств Запада такое, которое при прочих равных условиях наиболее соответствовало бы как материал для изучения идеалу современного историка. Великобритания — один из таких примеров, которые могли бы служить нашей цели. Это не просто национальное государство, но и великая держава. Ее неотъемлемая составная часть, Англия, вы- делившись лишь два века назад \ причем без нарушения истори- ческой непрерывности или утраты идентичности, занимает такое же место в истории Европы, как, например, Франция, хотя Англия сыграла в истории особую роль. Выбранный нами пример удачно служит цели еще и потому, что Англия была относительно изоли- рована, во-первых, в силу географических условий и, во-вторых, в силу той специфической политики, которую проводили ее госу- дарственные деятели в период, когда она переживала наибольший творческий расцвет и могущество. Если взять ее географическую изолированность, то, что ни говори, берега острова создают го- раздо более четкую границу, чем границы континентальной Франции. Что же касается политической изолированности Брита- нии, то она была в истории Запада чем-то вроде аПер огЫ§ («дру- гой земли»), хотя это не совсем точно для средних веков, так как последние владения на континентальном берегу Ла-Манша были утрачены в 1558 г. 2 Разумеется, не стоит преувеличивать степень этого «великолепного одиночества». Великобритания никогда не могла себе позволить пренебречь сношениями с континентальны- ми странами или уклониться от тех европейских войн, в которых ставилось на карту равновесие сил. И если равновесие сил успеш- но сохранялось, то столь же тщательно охранялась и односторон- няя изолированность. «Другая земля»—репутация, закрепив- шаяся за Великобританией,—определяла не просто мир, отлич- ный от континентальной Европы, но все неевропейские континен- ты и дальние острова. Подобно своей сестре, Соединенным Шта- там, Великобритания отделилась от старого мира, -чтобы высво- бодить энергию и воздвигнуть новый мир по плану какой-то смутной мечты. Однако нельзя еще раз не подчеркнуть, что ее изо- лированность является, возможно, наиболее значимым фактом. Действительно, не так просто обнаружить какую-либо иную евро- пейскую страну, которая была бы столь же изолированной и игра- ла бы столь значительную роль в европейской истории на протя- жении такого длительного периода. Итак, если Великобритания (как наследница и преемница Англии) не представляет собой «умопостигаемого поля исторического исследования», то мы мо- жем сделать заключение, что никакая другая европейская держава не выдержит аналогичного испытания. Следовательно, является ли история Англии умопостигаемой сама по себе? Можем ли мы абстрагировать внутреннюю исто- рию Англии от ее внешних сношений? Если да, то можем ли мы сказать, что внешние сношения вторичны? А анализируя их, смо- жем ли мы доказать, что влияния, которым подверглась извне Англия, ничтожны по сравнению с влиянием, оказываемым Ан- глией на остальной мир? Если на все эти вопросы удастся полу- чить утвердительные ответы, то можно будет сделать вывод, что, тогда как историю других стран нельзя понять без сопоставления ее с историей Англии, английская история может быть понята как самостоятельная без каких-либо ссылок. Попытаемся же ответить на эти- вопросы путем беглого обзора истории Англии, обозначив ее основные вехи. Итак, если перелистать главы истории в обратном порядке, они выстроятся в следующий ряд: а) установление индустриальной экономической системы (с последней четверти XVIII в.) ^ б) установление ответственного парламентарного правитель- ства (с последней четверти XVII ъ.)*, в) морская экспансия (начавшаяся в третьей четверти XVI в. пиратством и постепенным развитием мировой торговли, обу- словленным открытием тропических стран и образованием новых англоязычных общин в заокеанских странах с умеренным клима- том) ^ г) Реформация (со второй четверти XVI в.) "; д) Ренессанс, включая его политический, экономический, ин- теллектуальный и художественный аспекты (с последней четверти XV в.)"; е) установление феодальной системы (с XI в.) ^ ж) обращение англичан так называемого героического века в религию западного христианства (конец VI в.)^. Даже столь беглый обзор позволяет заметить, что, чем дальше в глубь исторического времени обращаемся мы, тем менее значи- тельным становится факт изолированности. Принятие христиан- ства, которое можно считать началом всех событий в английской истории, является тому прямым подтверждением. Этот акт, спло- тивший полдюжины разрозненных варварских общин, открыл до- рогу к общему благу грядущего западного общества. Что касае- тся феодальной системы, то П.Виноградов блестяще доказал, что ростки ее взошли на английской почве еще до норманского за- воевания*. Однако даже если это так, рост был стимулирован внешним фактором—датскими вторжениями, представлявшими собой часть движения скандинавских племен и имевшими анало- гичное воздействие на Францию^. А норманское завоевание, хотя, возможно, и не оно бросило семя, несомненно, привело ниву к быстрому колошению. Таким образом, справедливо утвержде- ние, что любая схема установления феодальной системы в Англии выглядит непонятной, или неумопостигаемой, до тех пор пока в общую картину не включаются по крайней мере Франция и Скандинавия. Что касается Ренессанса, то как в политическом, так и в культурном аспектах это было дуновение жизни из Север- ной Италии. Если бы в Северной Италии гуманизм, абсолютизм и равновесие власти не культивировались в течение двух веков — приблизительно с 1275 по 1475 г. (как культивируются растения в парниках),—то и после 1475 г. они не смогли бы быть взращены севернее Альп. Реформация опять-таки не является специфически английским феноменом. Скорее это было общее движение, охва- тившее Прометеев Север Западной Европы, где Балтийское море, Северное море и Атлантический океан манят к новым мирам, дви- жение за освобождение от Эпиметеева Юга, где Западное Среди- земноморье остановило взор на мирах, уже умерших и ушед- ших". Не Англии принадлежит инициатива Реформации ", и не она первая прибегла к ней в состязании европейских стран атлан- тического побережья за обладание новыми заокеанскими терри- ториями. Англия завоевала свой приз в серии битв между держа- вами, продолжавшихся в течение нескольких веков, включившись с некоторым опозданием в это состязание. Чтобы понять успехи Англии в заокеанской экспансии, необходимо оценить послед- ствия всех общеевропейских войн и учесть превратности европей- * См.; У1по§га(1оГГ, Раи1. Еп^ИкЬ 8ос1е1у XVII. &хГог(1, 1908. 23 ской истории начиная с последней четверти XV в., а затем расши- рить кругозор до границ современного западного мира. Остается рассмотреть две последние главы английской исто- рии: возникновение парламентарной системы правления и возни- кновение индустриальной системы—институтов, которые обыч- но рассматриваются как институты специфически английские, лишь позже распространившиеся на другие части мира. Для на- шей цели эти главы английской истории являются решающими, и логично в данном случае обратиться к признанным авторитетам в этой области. Относительно парламентарной системы целесо- образно сослаться на отрывок из лекции лорда Актона о Генрихе IV и Ришелье. «Всеобщая история, естественно, зависит от сил, которые не являются национальными, но есть следствие более об- щих причин. Расцвет королевства во Франции—это часть анало- гичного движения в Англии. Бурбоны и Стюарты подчинялись одному закону, нос различными результатами»*. Другими словами, парламентарная система, локально про- явившись в Англии, была продуктом силы, отнюдь не специфичной для Англии, но действовавшей одновременно как в Англии, так и во Франции^. Что касается английской промышленной революции, то ее воз- никновение было описано двумя крупными специалистами БЭТОЙ области—мистером и миссис Хаммонд. «Почему эта рево- люция началась в Англии в XVIII в.? Атлантика была столь же важ- на для торговли, как в древности—Средиземное море. После Колумба самыми активными купцами стали те, которые искали выход из Атлантики. Среди торгующих народов XVIII в. позиция англичан была наиболее благоприятна благодаря географическо- му положению, климату и ходу истории. Испанцы использовали свой контроль над Новым Светом исключительно в политических целях, а вывозимое из Америки богатство тратилось ими от- нюдь не на развитие промышленности. С другой стороны, ан- глийские колонисты в Америке оседали в местах, где было мало зо- лота и серебра. Их форпосты постепенно разрастались в общины, которые нуждались в британских потребительских товарах, а до- мой колонисты посылали продукты промышленного назначе- ния... События в Европе также способствовали быстрому раз- витию промышленности Англии, поскольку европейские войны XVII—XVIII вв. причинили здесь меньший ущерб, чем на конти- ненте, а религиозная и политическая борьба в Англии XVII в. за- вершилась принятием конституции и установлением правитель- ства, весьма благорасположенного к торговле. Среди других преимуществ Англии по сравнению с Францией—гражданское право, свобода внутренней торговли, заинтересованность аристо- кратии в коммерции, недоверие со времен Стюартов к государ- ственному контролю и терпимость в религии. Стагнация полити- * Ьо г (1 Ас1оп. ЬесШгев оп тойегп Н181огу. Ьоп(1оп, 1906. 24 ки, религии и жизненного уклада в XVIII в. ускоряла концентра- цию промышленности. Концентрация же в свою очередь подсте- гивала страсти «техническим изобретениям, чему способствова- ли также расцвет математики и открытия в физических науках. Вот почему Англия оказалась наиболее подходящей ареной для промышленной революции»*. Это авторитетное суждение, относящееся к той сфере англий- ской истории, которую принято считать сугубо национальной, для нас представляет особый интерес. Оно свидетельствует, что обстоятельства, касающиеся внутренней истории Англии и сде- лавшие ее индустриальной страной, являются специфически ан- глийскими, однако в нем учитывается и общее положение Англии в тогдашнем мире, ее географическое положение и политическое место в системе равновесия власти. Если игнорировать все эти об- стоятельства, то такое историческое событие, как возникновение в Англии индустриальной системы, становится непонятным. Та- ким образом, видно, что Великобритания не является «умопости- гаемым полем исследования» сама по себе. Защитник поля иссле- дования, ограниченного национальными рамками, не сможет от- стоять свою позицию ссылкой на будущий ход событий, ибо сама промышленная революция, с ее сокращением расстояний, разви- тием международной торговли, размахом объемов ее, с изобрете- нием подводной лодки и самолета, безусловно, заложила такой фундамент для международной солидарности, какого еще не зна- ла мировая история. Следовательно, национальная история Вели- кобритании, если рассматривать ее изолированно, не является, никогда не была и не будет «умопостигаемым полем историческо- го исследования», и если это верно в отношении Великобритании, то, значит, верно и в отношении всякого иного национального го- сударства. Поэтому, продолжая поиск возможного умопостигае- мого поля исторического исследования, мы должны выбрать еди- ницу более крупного масштаба, чем нация. Поле, в котором Великобритания является частью. Краткий об- зор английской истории, несмотря на отрицательный результат, тем не менее, предоставил нам ключ. Главы этой истории, привле- кшие наше внимание, оказались в действительности главами повествования из жизни какого-то общества, в котором Вели- кобритания была лишь частью, действующим лицом, испытавшим на себе те же опыты, что пережили и другие участники событий— Франция, Испания, Португалия, Нидерланды, Скандинавские страны и т. д. Действующие силы истории не являются национальными, но проистекают из более общих причин. Взятые в своем частном на- циональном проявлении, они не могут быть правильно поняты, и поэтому их должно рассматривать только в масштабах всего * НаттопД, .1. Н. апй ВагЬага. ТЬе К.15е оГ Мо<1егп 1п(1и51гу. ЬопДоп, 1925, РгеГасе, рр. VIII—IX. общества. В то же время различные части по-разному испыты- вают на себе воздействие одной и той же силы, ибо каждая из них по-своему реагирует на воздействие извне и ответно влияет сама. Следует сказать, что общество в своей жизни сталкивается с серией задач, которые оно и решает наиболее приемлемым для себя образом. Каждая такая пробуема—это вызов истории. По- средством этих испытаний члены общества все больше и больше дифференцируются. Каждый раз одни проигрывают, другие успеш- но находят решение, но вскоре некоторые из решений оказывают- ся несовершенными в новых условиях, тогда как другие прояв- ляют жизнеспособность даже в изменившихся обстоятельствах. Испытание следует за испытанием. Одни утрачивают свою ори- гинальность и полностью сливаются с основной массой, другие продолжают борьбу в сверхъестественном напряжении и тщетных ухищрениях, третьи, достаточно умудренные, достигают высот совершенства, строя свою жизнь на новых путях. В этом процессе невозможно понять индивидуальное поведение в условиях еди- ничного испытания, но необходимо сопоставить его с поведением других в условиях последовательности вызовов как последова- тельности событий в жизни общества, взятого в целом. Таким образом, английская история не прояснится до тех пор, пока она не будет рассмотрена в сопоставлении с историями дру- гих национальных государств, входивших в более широкое сооб- щество, каждый из членов которого реагировал специфическим образом на происходящее. В каждом случае мы должны мыслить в терминах целого, а не части, видеть главы повести как события жизни общества, а не отдельного его члена, следить за судьбами его представителей — не за каждым в отдельности, а в общем по- токе,—воспринимать их как голоса единого хора, которые имеют значение и смысл в общем строе гармонии, но теряют их, как только становятся набором отдельно звучащих нот. Вглядываясь в историю с этой точки зрения, мы в мутном хаосе событий обна- ружим строй и порядок и начнем понимать то, что прежде каза- лось непонятным. Этот метод интерпретации исторических фак- тов можно пояснить на примере из истории городов-государств Древней Греции в период с 725 по 325 г. до н.э. Города-государства столкнулись тогда с проблемой нехватки продовольствия, которого у эллинских народов, как правило, хва- тало, ибо сельскохозяйственное производство было достаточно интенсивным, чтобы обеспечить нужды внутреннего рынка. Ког- да возник продовольственный кризис, различные государства ста- ли по-разному искать пути его разрешения. Так, например, Ко- ринф и Халкида ^ использовали свое избыточное население для колонизации заморских территорий—в Сицилии, Южной Ита- лии, Фракии и других местах,— где местное население было либо слишком малочисленным, либо слишком темным, чтобы оказать сопротивление вторжению. Таким образом, географические вла- дения греческого общества просто расширялись за счет колоний, без существенных изменений в его структуре. Сельское хозяйство, которым занимались колонисты, институты, под началом кото- рых они жили, представляли собой точную копию условий, к ко- торым они привыкли 'у себя на родине. Другие города-государства искали решения, предполагавшие изменение образа жизни. Так, Спарта, например, удовлетворяла свой земельный голод не колонизацией заморских территорий за пределами эллинского мира, а захватывая близлежащие греческие земли в Мессении ^ ^. В результате Спарта ценой упорных и про- должительных войн покорила своих отнюдь не слабых соседей и присоединила территории, удержание которых потребовало со- здания регулярной военной силы. В сложившейся ситуации Спар- та вынуждена была милитаризировать свою жизнь снизу доверху, что она и сделала, укрепив и реорганизовав некоторые примитив- ные социальные институты, существовавшие и в ряде других греческих общин, но уже отмиравшие и неэффективные. Афины реагировали на проблему переселения несколько иным образом. Сначала они попросту игнорировали ее. Однако кризис угрожал вылиться в социальную революцию. Но и тогда Афины не стали на путь захвата и присвоения чужих земель. Они вырабо- тали свое собственное, оригинальное решение. Сельскохозяй- ственное производство было переориентировано на экспорт, на- чали интенсивно развиваться ремесла и торговля, что привело к перестройке политических учреждений, вынужденных разделить власть с новыми классами, вызванными к жизни экономическими изменениями. Другими словами, афинские государственные дея- тели предотвратили социальную революцию с помощью успеш- ного проведения экономической и политической революции, от- крыв тем самым новый путь для развития эллинского общества. Именно это имел в виду Перикл, назвав этот кризис школой для Эллады ^. В той степени, в какой Афины жили для себя, их пости- гло горе еще до того, как эллинское общество подошло к своему закату ". В той же мере, в какой они жили для Эллады, утвержде- ние Перикла оказалось совершенно справедливым, ибо в следую- щую эпоху эллинистической истории, начавшуюся приблизитель- но в 325 г. до н. э., новые идеи и институты, выработанные в Афи- нах, как частное решение общей проблемы, были восприняты остальным эллинистическим обществом (которое к тому времени распространилось далеко за границы узкой области грекоязыч- ных народов) в качестве их общего социального наследия. Эта фа- за греческой истории обычно называется «эллинистическим ве- ком», но было бы правильнее назвать ее «аттическим веком» ". Под тем углом зрения, который охватывает не отдельные горо- да—Афины, Коринф, Спарту или Халкиду,—а все эллинское об- щество как поле, мы можем понять не только историю развития этих нескольких общин в течение 725—325 гг. до н. э„ но и значе- ние перехода от этого периода к последующему. Тогда нетрудно заметить, что история Халкиды или Коринфа протекала, если мо- жно так выразиться, нормально, в то время как Спарта или Афи- ны искали свои оригинальные пути. Различие это бросалось в гла- за, и историки предположили, что спартанцы и афиняне уже на за- ре эллинской истории отличались какими-то специфическими, исконно им присущими особенностями. Подобное объяснение развития эквивалентно постулированию того, что на самом деле вовсе не было никакого развития и что эти два греческих народа изначально обладали качествами, поставившими их особняком. Однако такая гипотеза находится в противоречии с установлен- ными историческими фактами. Что касается Спарты, например,- то раскопки, проводимые Британской археологической школой в Афинах, показали, что приблизительно в середине VI в. до н. э. спартанская жизнь вовсе не была аномальной и вполне соответ- ствовала нормам образа жизни других греческих народов. Во вто- рой половине VI в. до н. э. происходит революционный сдвиг, ко- торый следует каким-то образом объяснить. Приемлемое объяс- нение можно найти, если посмотреть на спартанскую историю то- го периода как на местный ответ испытанию, выпавшему на долю всего эллинского мира. Специфические черты Афин, распростра- нившиеся в так называемый эллинистический век на весь эллин- ский мир (в отличие от Спарты, путь которой оказался тупико- вым), могут быть поняты только при широком поле истори- ческого исследования. Итак, чтобы понять часть, мы должны прежде всего сосредо- точить внимание на целом, потому что это целое есть поле иссле- дования, умопостигаемое само по себе. Пространственное расширение поля нашего исследования. Одна- ко практическая польза от умозаключения, что умопостигаемое поле исследования существует, невелика, поскольку мы определи- ли искомое поле как целое, исходя из частей, составляющих это целое. Части целого сами по себе могут быть непонятны, но они по крайней мере явны. Например, у Великобритании есть точное географическое положение и пространственная протяженность; английская нация сложилась в определенную эпоху. Мы не можем чувствовать себя удовлетворенными до тех пор, пока не опреде- лим в подобных же положительных и конкретных понятиях то бо- лее широкое общество, по отношению к которому Великобрита- ния является частью. Итак, исследуем его протяженность сначала в Пространстве, а затем во Времени. Исследование пространственной протяженности общества, в которое включается Великобритания, лучше всего начать с об- зора глав, уже привлекших наше внимание при общем ретроспек- тивном взгляде на английскую историю. При первоначальном рассмотрении глав истории мы обнаружили, что это лишь пере- чень событий в жизни общества, по отношению к которому Вели- кобритания и другие «смежные» страны были лишь частями. Та- ким образом мы установили тот факт, что умопостигаемое поле чем любое национальное госу- исторического исследования шире, истиричс^илли цууль^^пчич" ^.ч--, --- дарство. Рассмотрим снова эти главы, для того чтобы устано- вить, где находятся внешние пространственные грайицы интере- сующего нас умопостигаемого поля исследования. ОЦИЮ В АНГЛИИ, МЫ ДОЛЖНЫ ПрИНЯТЬ ВО Внимание аьипу^п-и,- условия не только западноевропейских стран, но и Тропиче- [ Африки, Америки, России, Леванта ^, Индии и Дальнего Во- -""—-—'^'^^ «. тт^»^ттох^<»ит,ат^нпй системе Если мы начнем с последней главы—установление индустриа- льной системы,—то обнаружим, что географическая протяженно- сть умопостигаемого поля исследования, которое она предпола- гает, охватывает весь мир. Чтобы объяснить промышленную ре- волюцию в Англии, мы должны принять во внимание экономиче- ские ' -.".— - —. „^.„„^ ,,п т1 Тг>^ТТНЧ«»- СКОИ 1 1.^^Ж*Д.У11, * ^1.*^,,---.—, стока. Однако когда мы обратимся к парламентарной системе и перейдем от экономического к политическому плану, наш гори- зонт сузится. Закон, «которому Бурбоны и Стюарты подчиня- лись», не распространяется на Романовых в России, османов в Турции, Тимуридов в Индостане, маньчжуров в Китае, совре- менных им сёгунов в Японии ^. Политическая история этих стран не может быть объяснена в принятых нами терминах. Если мы начнем их анализировать, то обнаружим, что главы, на которые распадается их история, и умопостигаемые поля исследования, которые они предполагают, совершенно другие. Закон, движущий историю Англии или Франции, не действует там, и, наоборот, за- коны, которым подчиняется политическая история каждой из этих стран, не проливают свет^ на политические события в Англии или во Франции. Здесь проходит граница более глубокая и резкая, чем физические границы Великобритании. Однако действие закона, «которому Бурбоны и Стюарты подчинялись» во Франции и в Ан- глии, распространялось на другие страны Западной Европы и на новые общины западноевропейских заокеанских колоний ^. В то же время на Европейском континенте действие этого закона пре- кращалось на западных границах России и Турции. Дальше дей- ствовали другие законы, другие они вызывали и последствия. Для третьей четверти XVI в. характерна широкая заокеанская экспансия многих западноевропейских стран, включая и Англию. Заметную активность на морях проявляли датчане, шведы и кур- ляндцы, тогда как Германия и Италия почти не принимали в этом процессе участия ". Даже рассматривая эту экспансию в самом общем аспекте—как стремление к изменению баланса власти,— мы обнаружим, что в течение нескольких веков процесс этот не переступал границ Западной и Восточной Европы. Например, ни одна исламская страна не вступила в него вплоть до общеевропей- ской войны 1792—1815 гг. ", и ни одна из стран Дальнего Восто- ^—вплоть до англо-японского союза, заключенного за двенад- цать лет до начала мировой войны 1914—1918 гг. ^ Что касается Реформации, то ее невозможно понять, исходя из ' истории лишь Англии и Шотландии. С другой стороны, вопрос не прояснится, а, возможно, еще более запутается, если мы расширим границы нашего исследования за пределы Западной Европы. Изу- чая Реформацию, мы можем игнорировать историк) православ- ной церкви после схизмы XI в.", а также историю монофизит- ской и несторианской церквей после раскола в V в.^ Справедливо будет заметить, что и западноевропейская Реформация XVI в. не проливает света на историю этих церквей. Ренессанс в Англии и других странах Западной Европы был обусловлен идеями и институтами, рожденными в Северной Ита- лии. Пределами распространения идей Ренессанса стали новые заокеанские колонии. Но в то же время—когда англичане, фран- цузы, немцы, испанцы и поляки подпали под неотвратимое влия- ние итальянской культуры—греки провозгласили, что «тюрбан пророка» им предпочтительней «папской тиары» ", и охотнее обращались к исламу, чем к идеям гуманизма. Равным образом чары итальянской культуры не оказали заметного воздействия на турок, несмотря на то что те в течение длительного времени нахо- дились в торговых и военных отношениях с генуэзцами и вене- цианцами (итальянский язык был официальным языком оттоман- ского флота). Пожалуй, только в архитектуре Могольского двора времен правления Акбара прослеживается влияние итальянской культуры ^,—влияние мимолетное и экзотическое. Что касается индусов и народов Дальнего Востока, то они, по-видимому, про- сто не знали, что Европа в то время переживала Ренессанс, и тем более не знали они, что Ренессанс исходил из Италии. Установление феодальной системы в том виде, в каком она появилась в Англии, является результатом специфически запад- ноевропейского развития. Верно, что феодализм существовал в Византии и в мусульманском мире приблизительно в то же время, но не доказано, что он возник там по тем же причинам, что и в Западной Европе. Предпринималось много попыток обнару- жить сходство, но при более близком рассмотрении надуманные аналогии не выдерживали проверки действительностью. Феода- льные системы'3ападной Европы, Византийской империи и мусу- льманских Египта, Турции, Индостана, не говоря уже о феодализ- ме в Японии, должны рассматриваться как совершенно различ- ные институты. Наконец обращение англичан в конце VI в. в западное хри- стианство явилось свидетельством приобщения их к определенно- му сообществу, что само по себе исключало возможность стать членом другого сообщества. Вплоть до Уитбийского собора 664 г. у англичан оставалась потенциальная возможность принять «да- льнезападное» христианство кельтов, но миссия Августина одно- значно решила, что англичане не присоединятся к ирландцам и валлийцам ". Позднее, когда арабы-мусульмане появились на Атлантическом побережье, эти «дальнезападные» христиане Бри- танских островов могли, подобно христианам Абиссинии и Цен- тральной Азии, совершенно утратить контакт со своими братья- ми по религии на Европейском континенте. Их даже могли под- вергнуть исламизации, как это случилось со многими монофизи- тами и несторианами на Среднем Востоке во время правления арабов. Но эти предполагаемые альтернативы должны быть от- брошены как фантастические. Хотя, возможно, они не столь фан- тастичны, как это представляется с первого взгляда. В любом слу- чае нелишне поразмышлять над этим, памятуя, что обращение 597 г. сделало нас причастными к западному христианству, но от- нюдь не ко всему человечеству, проведя одновременно резкую ли- нию раздела между нами как западными христианами и членами других религиозных объединений (не только ныне не существую- щими дальнезападными христианами, но и православными хри- стианами, монофизитами, несторианами, мусульманами, будди- стами и т. д.),—линию, не существовавшую во времена язычества, когда мы могли быть обращены любой «универсальной церко- вью», которая бы выступила с претензией на нашу независимость. Повторный обзор глав истории дал нам средство выявления пространственного диапазона того общества, частью которого является Великобритания и которое интересует нас как умопости- гаемое поле исторического исследования в той мере, в какой это касается Великобритании. Границы его обнаружены нами в пере- сечении трех планов социальной жизни—экономического, поли- тического и культурного,—причем каждый из этих. планов имеет свои границы распространения, зачастую не совпадающие с гра- ницами исследуемого нами общества. Например, экономический план современного общества, несомненно, охватывает всю ос- военную человеком поверхность нашей планеты. Вряд ли суще- ствует хотя бы один обитаемый уголок на Земле, с которым Вели- кобритания не обменивалась бы товарами или услугами. В поли- тическом плане также можно констатировать носящую глобаль- ный характер взаимозависимость. Соединенное Королевство в настоящее время связано с 60 из 66 государств мира^. Однако как только мы переходим к культурному плану, дей- ствительные связи общества, к которому принадлежит Велик- обритания, с остальным миром окажутся куда скромнее. В сущно- сти, они ограничиваются странами Западной Европы, Америки и некоторыми странами южных морей с католическим и проте- стантским населением". Но стоит пристальнее вглядеться в ку- льтуру этих народов, как мы обнаружим заметное влияние на них русской литературы, дальневосточной живописи, индийской религии. Если мы станем рассматривать пересечения в более ранних временных точках, то увидим, что во всех трех планах географиче- ские границы общества прогрессивно сужаются. Так, для 1675 г., например, характерно не очень существенное расхождение между экономическим и культурным планами (по крайней мере, если мы примем во внимание простое распространение международной торговли и не станем рассматривать ее содержание и объем), гра- ницы же политического плана в Европе приблизительно совпа- дают с ее современными культурными границами, учитывая и территориальные приобретения на побережье Америки. Если уг^ , дубиться в 1475 г., то, во-первых, видно, что нет никаких заокея < анских территорий, и экономический план, таким образом, сужа1 ется почти до полного совпадения с культурным планом, умеща- ясь в пределах Западной и Центральной Европы (если не считать нескольких коммерческих вкраплений на восточном побережье Средиземного моря). В тот момент границы всех трех планов при- близительно совпадают с территорией, на которой утверждалоо^ тогда церковное главенство папы. Если взять еще более ранние период, приблизительно 775 г., можно заметить, что границы всех^ трех планов почти полностью совпадают. В то время террито-1 рия нашего общества ограничивалась владениями Карла Великое го на Западноевропейском континенте и английскими государств вами—преемниками Римской империи на Британских островах^ Иберийский полуостров в то время принадлежал мусульман-1 скому арабскому халифату, Северная и Северо-Восточная Европа1 находилась в руках необращенных варваров, северо-западные1 окраины Британских островов населяли «дальнезападные» хри-1 стиане, не признававшие притязаний папы на власть, а Юго-1 Восточная Италия была под властью Византии. 1 Более детальный анализ этого исторического периода позво-1 ляет определить исконное имя нашего общества. Поскольку на зе-1 мли эти распространялось духовное владычество папы, то их мо-1 жно назвать «западным христианством»; с другой стороны, это1 были владения Карла Великого—так называемое франкское го-^ сударство Австразия", а следовательно, правомочно название 1 «мир франков». . "1 Это «франкское» имя не является во всех отношениях подходя-1 щим, потому что королевство франков и исследуемое нами обще-1 ство не полностью совпадают территориально. Англичане, на-1 пример, Ьтали членами этого общества, почти не испытав на себе < правления франков, а для ломбардцев франкское правление было1 преходящим ". К тому же название «франки» устарело среди са- 1 мих франков уже к концу так называемых средних веков ^. В то 1 же время это имя, будучи собирательным, является единственным 1 общим именем, которое употребляется для обозначения всего на- '-. шего сообщества, а то, что мы не смогли подыскать для себя ни- какого другого общепризнанного имени, весьма примечательно. Это означает, что мы не осознаем присутствия в мире других рав- ноценных нам обществ и рассматриваем свое общество тожде- ственным «цивилизованному» человечеству. Народы, живущие вне нашего общества, для нас просто «туземцы». Мы относимся к ним терпимо^ самонадеянно присваивая себе монопольное пра- во представлять цивилизованный мир, где бы мы ни оказались. К своему же собственному устройству, к разделению нашего об- щества на отдельные национальные группы мы относимся как к великому делению Человечества и, употребляя такие определе- ния, как «французы^, «англичане», «немцы» и т. д„ забываем, что это всего лишь подразделения единой группы внутри единой се- мьи. Не случайно наше собственное имя умерло для нас самих, а вместо него мы стали употреблять частные имена отдельных на- циональностей, что произошло к началу так называемого нового периода истории, когда влияние нашего общества на другие стало постоянным и устойчивым. Исторический факт забвения со- бственного имени—-характерная черта нашего микрокосма. Од- нако вряд ли мы существенно продвинемся в поисках умопости- гаемого поля исторического исследования, если не восстановим или не воссоздадим исторического имени нашего общества, хотя бы для того, чтобы отличать это общество от других. Поскольку определение «франки» не является точным, а в наши дни и вовсе стало экзотическим, есть смысл восстановить название «западное, христианство». Против этого можно возразить, что со времен Ре- формации религиозная лояльность стала не только основным мо- тивом разнообразных социальных, политических, экономических и культурных движений, но и признаком дифференциации. Поэто- му, видимо, целесообразней опустить слово «христианство» и го- ворить о «Западе», «западном мире» или «западном обществе». Это географическое название, лишенное каких-либо оттенков, мо- жет без заметных натяжек служить адекватным определением как современного нам общества, так и общества времен Карла Вели- кого. Стоит лишь задуматься, подыскивая подходящее нашему об- ществу имя, как другие образы и другие имена приходят на ум, особенно если сконцентрировать внимание на культурном плане. В этом плане в настоящее время мы можем безошибочно разли- чить наличие по крайней мере четырех других живых обществ то- го же вида, что и наше: 1) православно-христианское, или византийское общество *, расположенное в Юго-Восточной Европе и России; 2) исламское общество, сосредоточенное в аридной зоне", проходящей по диагонали через Северную Африку и Средний Во- сток от Атлантического океана до Великой Китайской стены; 3) индуистское общество** в тропической субконтиненталь- ной Индии к юго-востоку от аридной зоны; 4) дальневосточное общество в субтропическом и умеренном районах между аридной зоной и Тихим океаном. При более детальном изучении обнаруживаются реликтовые общества, которые можно сгруппировать следующим образом: * Название «православно-христианское» более правильно, поскольку это общество, в отличие от Западного сохраняло религиозную лояльность как основной принцип социального единства. ** Но не «индийское», так как оно выходит за границы континентальной Ин- дии, например Индонезийский архипелаг (о. Бали), между тем как в Индии суще- ствует и мусульманское общество. 23аказ 38 .•,,, 1) группа, включающая монофйзитских христиан АрменииД Месопотамии, Абиссинии и Египта, несторианских христиан Кур- листана и Малабара, а также евреев и парсов^; 2) группа ламаистских буддистов махаяны в Тибете и Монго- лии, буддистов хинаяны на Цейлоне, в Бирме и Таиланде •", а так- же джайнов в Индии •". Интересно отметить, что, обращаясь к 775 г., мы обнаружи- ваем, что количество и основные черты обществ на карте мира не, претерпели с течением веков особых изменений. В сущности, ми- ровая карта остается неизменной со времени возникновения за- падного общества. В борьбе за существование Запад стал домини- ровать в экономическом и политическом планах, но он не смог полностью обезоружить соперников, лишив их исконно присущей им культуры. В духовном поединке последнее слово еще не сказа- но. Итак, исследуя общество, именуемое нами «западным», мы обнаружили, что оно проявляет тенденцию к постоянному расши- рению. Однако мы должны признать, что за все время существо- вания общество это так и не добилось доминирующего положе- ния в мире во всех его трех планах—экономическом, политиче- ском и культурном. , 1 Это заключение весьма важно для определения метода иссле- дования. Прежде всего отметим наличие двух типов связи: отно-, шения между общинами в рамках одного общества и отношений между обществами в рамках более крупной единицы. В термино-1 логии современных историков, которые игнорируют образования более крупные, чем нация, отношения второго рода называются двусмысленным термином «международные». Отсюда значитель- но больше внимания уделяется международным отношениям в буквальном смысле этого слова, чем международным отноше- ниям в смысле отношений между различными типами обществ. Для дела развития исторической науки было бы целесообразно ввести различие между международными отношениями, которые определяют связи между государствами внутри данного обще- ства, и международными отношениями, определяющими связи экуменического ^ характера между самими обществами. И пред-1 стоит затратить немало усилий, чтобы исследовать отношения^ второго типа. ' Расширение поля во времени. Исследовав протяженность запад- ; ного общества в пространстве, необходимо рассмотреть и развер-1 нутость его во времени. И тут мы прежде всего сталкиваемся с трудностью обозрения будущего. Из невозможности опреде-1 лить конечную цель развития вытекает невозможность точно 1 определить и характер самого развития. Мы не можем достаточ-^ но полно обрисовать жизнь общества, частью которого мы сами^ являемся, ибо это общество будет жить и после того, как мы утра-1 тим способность его наблюдать. Западная история только тогда1 предстанет в законченном виде, когда не станет западного обще- ства. Нам же остается удовлетворяться наблюдением прошлого. Вернемся вновь в период, наступивший после 775 г., и пона- блюдаем, как наши предки распоряжались подвластным им про- странством в отпущенное им время. Когда владения Карла Великого делились между тремя его внуками, Лотарь как самый старший выступил с претензией на владение Ахеном и Римом—двумя столицами, принадлежавши- ми деду^. Чтобы объединить города территориально, были вы- делены земли, простиравшиеся узкой полосой от устья Тибра и По до устья Рейна через преграду Альп. Тем самым Северная Италия объединялась с землями по Рейну и Нидерландами под единым суверенитетом. Доля, доставшаяся Лотарю, обычно рас- сматривается как забавный курьез в исторической географии, но это потому лишь, что в настоящее время подобная ситуация на политической карте Европы немыслима. Тем не менее трое бра- тьев Каролингов были правы, считая землю Лотаря наиболее ва- жной в западном мире. Если мы продолжим эту зону на северо- запад (игнорируя Ла-Манш, подобно тому как договор 843 г. иг- норировал Альпы), добавив к континентальным владениям Ло- таря часть Британии, где царствовал до своей кончины в 839 г. ко- роль Экберт Уэссекский^, мы обнаружим, что провели знамена- тельную лицию, одну из структурных осей исторической геогра- фии Западной Европы. Если вернуться к пространственнрй протяженности западного мира в 775 г., а затем проследить, как территория его все расши- рялась, становясь пространством современного Запада, мы заме- тим, что прямая линия, проходящая через юго-восток и северо- запад от Рима до Римского вала^, есть, так сказать, поперечная ось нашей геометрической фигуры. Ее центральная точка нахо- дится недалеко от Меца в Лотарингии, который когда-то был сто- лицей австразийского государства—оплота империи Карла Ве- ликого, а в настоящее время это главный форпост на границе ме- жду Францией и Германией. Если через Мец мы проведем другую линию, под прямым углом к предыдущей, то получим основную ось, вдоль которой западное общество расширяло свое географи- ческое пространство. В направлении юго-запада, через Пиренеи, эта ось была проложена в 778 г. самим Карпом Великим; до устья Гвадалквивира она была продолжена в XIII в. кастильскими за- воеваниями, и, наконец, через Атлантический океан она устреми- лась на территории, которые называются в наше время Латин- ской Америкой ^. На северо-восток, от Рейна к Эльбе, ось про- кладывалась также Карлом Великим между 772 и 804 гг.; а спустя два века после смерти Карла, когда Скандинавия, Польша и Вен- грия были обращены в западное христианство, она пересекла Ви- слу и к концу XVIII в, достигла восточных пределов Российской Империи, простиравшейся к тому времени до Тихого океана **. Как видим, распространение шло по всем направлениям, сначала по суше, а потом и через моря. В средние века Северная Италия ^ прибрала к рукам сначала Южную Италию и Сицилию, а затем : через Средиземное море добралась и до внутренних восточных зе- мель. Эта политическая и экономическая экспансия получила на- звание «крестовые походы», что не совсем точно выражает суть явления *^. Юго-восточная экспансия зашла очень далеко. Самый силь- ный импульс исходил от венецианского купечества, которое про- никло в Индию через Суэцкий перешеек. Преуспел в этом и вене- цианский путешественник Марко Поло, добравшийся через Евра- зийскую степь до Пекина. Достигнув апогея, движение это потер- пело крах. Почти все добытое в течение четырех веков было утра- чено в 1475 г.*" Проведение поперечной оси из крайней северо-западной точки Англии пришлось на последующий век, который характеризо- вался процессами более устойчивыми и по всем показателям бо- лее продолжительными. Северная Америка обрела англоязычное население. От Северной Атлантики до южных окраин Тихого океана создавались общины английского происхождения, чтобы разделить богатства западной культуры с народами Индии и Дальнего востока. Таково было влияние линии, проведенной в Лотарингии, но Лотарь и его братья не могли увидеть то бу- дущее; которое является настоящим для нас, и если они сознава- ли, что эта линия имеет исключительное значение, то только ис- ходя из опыта прошлого, свидетельствовавшего, что значение этой линии и ранее было очень большим, хотя и относилась она к другой геометрической фигуре. И Лотарь, и его дед носили титул римского императора. Им- ператорский титул, пусть не вполне по праву, принадлежал и ан- глийским королям Уэссекса, которые в эпоху Каролингов цар- ствовали на своей британской а11ег огЫз*". Линия проходила от Рима через Альпы в Ахен, а от Ахена через Ла-Манш к Римской стене; она представляла собой один из укрепленных валов Рим- ской империи. Следуя вдоль этой линии на северо-запад через Альпы, установив военную границу вдоль левого берега Рейна и укрепив ее левый фланг за счет аннексированной Южной Брита- нии, римляне определили тем самым крайнюю западную границу своих владений. Таким образом, линия, проведенная в Лотарин- гии, принадлежала географической структуре Римской империи задолго до Лотаря, равно как и до возникновения западного об- щества. Но геометрические параметры Римской империи и запад- ного мира не тождественны, равно как и функции этой линии раз- личались в разные периоды истории. Для Римской империи это была внешняя граница, на ней экспансия угасала. В западном ми- ре, напротив, экспансия брала начало от этой линии. Во время ле- таргии междуцарствия (375—675)^ из старого общества было извлечено ребро, ставшее хребтом нового, нарождающегося за- падного общества того же вида. Этот детальный географический анализ дает нам ключ к опре- делению временных характеристик западного общества, уясне- нию его истоков. Нам открылись две вещи: во-первых, возвра- щаясь назад к 775 г., мы вынуждены были представлять жизнь об- щества в понятиях, не свойственных современной жизни; во- вторых, мы заметили, что любые элементы, извлекаемые нами из глубин истории, при попытках сопоставить их со сходными эле- ментами других эпох упрямо демонстрируют свою оригиналь- ность и неповторимость. Земля Лотаря стала осью западного общества. Именно здесь церковь, продвигаясь к границам Римской империи, пришла в'со- прикосновение с варварами, и здесь в конце концов она породила новое общество. Следовательно, историк западного общества, пытаясь проследить его корни, должен сосредоточить свое внима- ние на истории церкви, с одной стороны, и на истории варваров— с другой. Рассматривая ретроспективно цепь событий, углубимся в историю вплоть до II в. до н. э., когда греко-римский мир был потрясен войной с Ганнибалом. Почему Рим протянул свою властную руку на северо-запад? Потому что его теснила туда смертельная схватка с Карфагеном. Почему, перевалив за Альпы, он не закрепился на Рейне и не двинулся дальше, к более удобной естественной границе по Балтике, Висле и Днестру? Потому что в век Августа, после двух столетий изнурительных войн и револю- ций, истощились запасы жизненной энергии Рима^. Почему же варварам сопутствовала удача? Потому что, когда между двумя обществами, одно из которых менее цивилизовано, устанавли- вается строго определенная граница, это не приводит автоматиче- ски к равновесию. С течением времени граница начинает слабеть в пользу менее цивилизованной стороны. Но когда варвары про- рвали римскую границу, встретили ли они на другой стороне цер- ковь? Конечно, потому что из-за экономических и социальных ре- волюций, последовавших за Пуническими войнами, с Востока бы- ло вывезено большое количество рабов для работ на разоренных землях Запада. Насильственная миграция способствовала распро- странению в греко-римском мире восточных религий. Эти рели- гии, с их обещанием потустороннего личного спасения, находили благодатную почву в опустошенных душах потерпевшего пораже- ние «господствующего меньшинства». В этом пункте исследователю западной истории придется остановиться. Углубляться дальше в пропасть времен бесполе- зно: истоки теряются во мгле. Примечательно, однако, что, до- стигнув этого уровня, он принужден будет мыслить греко- римскими понятиями, а не понятиями западного общества. В то же время элементы греко-римской истории, которые привлекали его внимание, не представляют особого интереса для историка, изучающего греко-римскую эллинистическую историю того же периода. Для исследователя эллинистической истории как христиане, так и варвары предстанут существами, абсолютно чуждыми миру, в котором они живут «внутренним» и «внешним» пролетариа- том *. Он бы отметил, что великие мастера эллинистической куль- туры, включая Марка Аврелия, почти полностью игнорировали их существование. Он бы установил, что как христианская цер- ковь, так и отряды варваров стали осознаваться обществом как признаки социальной болезни лишь после великого бедствия— войны с Ганнибалом. Исследователь эллинистической истории, который хочет добиться приращения знания, сосредоточит свое внимание на том, что имело место раньше. После войны с Ганни- балом началась агония. Ткань общества распадалась, поглоща- лась новообразованиями, словно злокачественными опухолями. Не забота историка исследовать физиологию и рост этих злокаче- ственных опухолей. Ему достаточно констатировать их разру- шительное действие. «Я описал триумф Варварства и Рели- гии»**,—скажет Гиббон, заканчивая свой труд^. Таким образом, исследователь западной истории и исследова- тель эллинского общества будут описывать их по-разному и в раз- ных терминах. Причина этого заключается в том, что во Времени и Пространстве пересеклись два разных общественных образова- ния и изучение истории каждого из них требует своего понятийно- го аппарата и своих подходов. Проведенный анализ позволяет сделать положительное за- ключение относительно длительности развертывания западного общества во Времени. Установив ранее, что пространственная протяженность Интересующего нас «умопостигаемого поля» ши- ре пределов распространения отдельной нации, но в то же время уже всей освоенной человеком поверхности Земли, теперь мы убе- дились, что и длительность его во времени больше, чем срок жи- зни любой отдельной нации, но в то же время меньше срока, отпу- щенного человечеству в целом. Это заключение вытекает из того факта, что, прослеживая историю Запада в направлении ее исто- ков, мы наталкиваемся на последнюю фазу общества, предше- ствующего нашему, истоки которого находятся в значительно бо- лее далеком прошлом, что в свою очередь влечет дополнитель- ный вывод о непрерывности истории. Непрерывность истории—наиболее привлекательная из всех концепций, построенная по аналогии с представлениями классиче- ской физики. Однако нам придется скрепя сердце критиковать ее. В самом деле, что здесь имеется в виду? Если имеется в виду, что «непрерывность истории»—это частный пример непрерывности Жизни, то это хотя и безупречный, но все-таки трюизм. Жизнь * В римском значении слова, это люди, за которыми по переписи не числи- лось никакого имущества, кроме детей (рго!еа), отсюда «пролетарии»—те, ко- торые не ^чувствуют никаких обязательств по отношению к своей социальной группе. ** 01ЬЬоп Е. ТЬе Н1з1огу оГ 1Ье ПесИпе апс1 Ра11 оГ 1Ье Котап Етр1ге, СЬ. БХХХ1. действительно непрерывна. От амебы—к позвоночным, от обе- зьяны—к человеку, от родителей—к ребенку в семье. Связь во всех этих случаях безусловна, хотя и разнородна. Однако понимая и принимая непрерывность жизни, мы не проясняем, что такое Жизнь. Мы вряд ли поймем природу Жизни, если не научимся вы- делять границы относительной дискретности вечно бегущего по- тока — изгибы живых ее струй, пороги и тихие заводи, вздыблен- ные гребни волн и мирную гладь отлива, сверкающие кристалла- ми торосы и причудливые наплывы льда, когда мириадами форм вода застывает в расщелинах дедников. Другими словами, поня- тие непрерывности имеет значение только как символический умозрительный образ, на котором мы вычерчиваем восприятие непрерывности во всем реальном многообразии и сложности. По- пробуем применить это общее наблюдение к исследованию Исто- рии. Предполагает ли термин «непрерывность истории» в обще- принятом смысле, что масса, момент, объем, скорость и направ- ление потока человеческой жизни постоянны или если не букваль- но постоянны, то изменяются в столь узких границах, что поправ- кой можно пренебречь? Если этот термин предполагает имплика- ции такого рода, то, как бы ни был он привлекателен, мы придем к серьезным ошибкам. При изучении временных отношений мы убедились, что необ- ходимо различать две степени непрерывности: непрерывность ме- жду последовательными периодами и фазами в истории одного и того же общества и непрерывность как связь во времени самих обществ. Особо следует выделить непрерывность второго ряда, ибо она представляет ^обой значительный феномен. Можно было бы выразить качественное различие между этими двумя видами непрерывности с помощью аналогии из человече- ской жизни. Главы истории любого отдельно взятого общества напоминают последовательные ступени опыта человека. Так, связь между одним обществом и другим напоминает отношения между родителем и ребенком. Во-первых, ребенок физически на- следует от родителя определенные свойства; во-вторых, самим актом рождения обретая некоторую самостоятельность, ребенок, тем не менее, еще долгое время не может жить без попечения ро- дителей. Затем, когда он достигает сознательного уровня, его дет- ское воображение находится под сильным влиянием родитель- ских чувств и представлений, а позднее, становясь взрослым, он сам научается тщательному исследованию родительских поступ- ков и мыслей и начинает имитировать их или, наоборот, избегать повторения родительского опыта. Общее влияние, которое оказы- вают родители на своих детей, без сомнения, очень велико. Тем не менее ребенок в некотором смысле является самостоятельным ин- дивидуумом с момента, когда он начинает сознавать самого себя. Когда же в период зрелости он станет действительно независи- мым от родителей и обретет собственный взгляд на мир, способ- ность решать свои жизненные проблемы самостоятельно, он ста- нет окончательно независимым «новым взрослым» и будет в со- стоянии породить потомство и дать ему образование. При срав- нении непрерывности жизней родителя и ребенка с непрерывно- стью опыта в жизни того или иного индивидуума нельзя отре- шиться от того непреложного факта, что рождение и смерть воздвигают глубокую пропасть между индивидуумами. Ибо у жязии существ обязательно есть перерывы, Бродит движенье, неясным путем задевая живое. (Лукреций. О природе вещей) Некоторые предварительные итоги. Первая стадия нашего ис- следования подошла к концу, и уже сейчас можно подвести пред- варительные итоги: ' а) умопостигаемые поля исторического исследования, грани- цы которых были приблизительно установлены с учетом истори- ческого контекста данной страны, представляютсобойк настоя- щему времени общества с более широкой протяженностью как в пространстве, так и во времени, чем национальные государства, города-государства или любые другие политические союзы; б) такие политические союзы (национальные государства, го- рода-государства и т.д.) не только.уже в своей пространственной протяженности, но и короче во временной длительности обществ, в состав которых они входят, как часть входит в целое; они явля- к»тря частным выражением конкретных социальных общностей. Общество, а не государств^ есть тот социальный «атом», на кото- ром следует фокусировать свое внимание историку; в) обйхество, включающее в себя независимые национальные государства типа Великобритании, и общество, состоящее из го- родов-государств типа Афин, сопоставимы друг с другом, ибо представляют собой общества единого вида; г) ни одно из исследуемых обществ не охватывает всего чело- вечества, не распространяется на всю обитаемую Землю и не имеет сверстников' среди обществ своего вида; наше западное об- щество, например, не воспринималось как нечто целое, пока эллинское общество, будучи одним из первоначальных представи- телей обществ данного вида, не достигло своей зрелости. В лю- бом случае полное время жизни отдельного общества не совпа- дает со временем жизни вида; д) непрерывность, преемственность в развитии обществ выра- жены значительно слабее, чем непрерывность между фазами исто- рии одного общества (настолько слабее, что есть смысл различать эти два типа непрерывности), однако, рассматривая временную связь между двумя конкретными обществами различных эпох — в нашем случае западным и эллинским,—мы обнаружим отноше- ния, которые метафорически можно было бы назвать «сыновне- отеческими». В свете этих выводов можно сделать еще ряд заключений, под- ходя к Истории как исследованию человеческих отношений. Ее подлинный предмет—жизнь общества, взята.» как во внугрейних, так и во внешних ее аспектах. Внутренняя сторона есть выражение жизни любого данного общества в последовательности глав его истории, в совокупности всех составляющих его общин. Внешний аспект—это отношения междуотдельными обществами, развер- нутые во времени и пространстве. В научном мире критика не есть нечто исключительное. Счита- ется естественным и закономерным подвергать критике своих предшественников, без лишних эмоций сознавая, что новое поко- ление ученых может пересмотреть выводы, считающиеся в дан- ный период бесспорными. Это—одно из положений этического кодекса, закона столь фундаментального, что его классические иллюстрации можно обнаружить в первобытных ритуалах и ми- фологии. С философской точки зрения это постоянно воспроизводя- щееся отрицание не несет в себе трагедии, ибо мыслитель, оказав- шийся превзойденным, не становится вследствие этого ненужным. Если научная мысль выдерживает пробный ^амень критики, то она остается звеном в золотой цепи Знания. В общий бурлящий поток каждый ученый вливает свой кувшин чистой воды, и вечно- живые струи устремляются полноводной рекой в пределы и вре- мена, неведомые ныне живущим. Думаю, так укорять и бранить нас вправе природа, Ибо отжившее все вытесняется новым и вещи Восстановляются вновь одни из других непременно. И не уходит никто в преисподней мрачную бездну, Ибо запас вещества поколеньям нужен грядущим, Но и они за тобой последуют, жизнь завершивши; И потому-то, как ты, они сгинули ^анздие и стянут. Так возникает всегда неизменно одно из другого. (Лукреций. О природе вещей) Мысль не может не развиваться, иб'о таково свойство челове- ческого разума. Конечно, поиском факта ради самих фактов мож- но заниматься сколь угодно долго. Однако рано или поздно ум человека, вооруженный обилием данных, неизбежно придет к за- ключению, что все это множество фактов необходимо некоторым способом упорядочить. Приходит черед синтеза и интерпретации накопленною. Затем вновь повторяется предыдущий цикл; так развивается наука. Ни одно собрание фактов никогда не является полным, потому что Вселенная разомкнута. Равным образом ни одно обобщение не является окончательным, потому что со вре- менем обнаружатся новые факты, которые приведут к взрыву уже упорядоченной научной схемы. Этот ритм носит всеобщий характер. Чередование накопления фактов и их интерпретации происходит в физике. Не является ис- ключением в этом смысле и историческая наука. В дальнейшем мы увидим, что периодическое чередование двух противополож- 1 ь1х, хотя и взаимно дополняющих видов умственной деятель- ности, будучи имманентно присущим мысли как таковой, особен- но важно для научного поиска ученых-историков и тем самым для самой Истории. СРАВНИТЕЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИЙ ОБЗОР ОБЩЕСТВ ОДНОГО ВИДА Православное христианское общество. Начнем исследование с изучения исторических предпосылок возникновения обществ то- го же вида, что и западное, в надежде разглядеть черты, аналогич- ные тем, что обнаруживаются в самом основании западной исто- рии. При наличии общих черт можно говорить о наличии «сынов- не-отеческих» отношений между западным и эллинским обще- ствами. Попробуем определить, какое общество предшествовало пра- вославному христианскому. При первом приближении мы не встречаем особых трудностей, так как здесь налицо и универсаль- ное государство, и универсальная церковь, и движение племен— явления не только аналогичные, но даже идентичные тем, что уже встречались нам в исследовании исторических оснований запад- ного общества, а значит, православное христианское общество, подобно западному христианскому, находится в «сыновнем род- стве» с эллинским обществом, а отсюда следует вывод, что одно общество может находиться в «отечески родственных» отноше- ниях с несколькими разными обществами. Чтобы понять, каким образом это становится возможным, обратимся вновь к геогра- фическому фактору. Если мы попытаемся отыскать стержневую ось православного христианского мира, то обнаружим, что, подобно исходной линии западного общества, она берет свое начало в центре эллинского мира, в Эгейском море. Однако простерлась она в другом направ- лении и на другое расстояние. Тогда как в первом случае движе- ние шло на северо-запад—от Эгейского моря к Лотарингии, во втором случае оно шло в северо-восточном направлении, пересе- кая по диагонали Анатолию (нынешнюю Турцию), проходя ме- жду Константинополем и Неокесарией. Эта линия значительно короче, чем линия между Римом и Римской стеной. И это обу- словлено тем историческим фактом, что экспансия православного общества была гораздо менее масштабна, чем экспансия запад- нохристианского общества. Экспансия православного христианского общества шла от- нюдь не по прямой, и наша условная осевая линия, будь она про- должена в обоих направлениях, образовала бы фигуру полумеся- ца с рогами, обращенными на северо-запад и северо-восток. На северо-востоке православное христианство первоначально закре- пилось в Грузии, в предгорьях Кавказа, а к началу VIII в. н. э. оно перевалило через Кавказский хребет, достигнув Алании, откуда был открыт выход в Великую Евразийскую степь ^. Православное христианское общество могло теперь распространять свое влия- ние на степь во всех ее пределах, подобно тому как западное обще- ство, установив отправной пункт на Иберийском полуострове, по- степенно овладело Южной Атлантикой и утвердило себя в замор- ских землях, именуемых ныне Латинской Америкой *. Однако по- ка православное христианство медлило у северного подножия Кавказа на краю степи, иудаизм и ислам также вышли на истори- ческую арену. Иудаизм распространился среди хазар, живших ме- жду Нижней Волгой и Доном ", а ислам—среди белых болгар на Средней Волге ". Эти обстоятельства положили конец экспансии православного христианства на северо-восток. -- На северо-западе православное христианство охватило Балка- ны и приготовилось совершить прыжок в Центральную Европу, но здесь оно оказалось в конкуренции с западным христианством, которое начало действовать раньше и имело к тому времени до- статочно прочные позиции. В IX в. эти два конкурирующие между собой общества были готовы начать позиционную войну. Папа сделал болгарам предложение объединить церкви^; Византия, или Восточная Римская империя—призрак Римской империи,— направила своих миссионеров Кирилла и Мефодия к славянам Моравии и Богемии". Однако эти взаимные выпады были пре- рваны внезапным набегом языческих мадьярских кочевников, пришедших из Евразийской степи и занявших территорию, назы- ваемую ныне Венгерский Альфёльд^. Граница между западным и православным христианством окончательно определилась к Х—XI вв., причем венгры, подобно полякам и скандинавам, во- шли в состав западного общества. Православное христианство распространялось и вдоль своей поперечной оси, которая пересекала главную ось в Константино- поле. Морской путь через Дарданеллы и Эгейское море привел православное христианство на свою прародину—-к «отеческому» эллинскому обществу,—а отсюда оно направилось по древнему пути греческой морской экспансии в Южную Италию, где приня- лось старательно отвоевывать себе место среди мусульманских и западнохристианских общин. Однако прочно закрепиться здесь православное христианство не смогло и в XI в. вынуждено было отступить под .натиском нормацнов, отвоевавших этот форпост для западного Христианства ^ '. Большего успеха православное христианство добилось, продвигаясь в противоположном направ- * Примечательно, что Лев III Исавриец^—первый выдающийся государ- ственный деятель православного христианства, начал свою карьеру в Алании, где оставил заметный след. Не исключено, что он хотел расширить экспансию, но его отозвали для организации защиты православного христианства от последней угрозы Омейядов^ Константинополю в 717 г. Оставшуюся жизнь он посвятил решению двух задач: во-первых, эвокации* признака Римской империи и, во- ^"^РЫХ, развитию религиозного движения, не вполне точно названного «иконо- борчеством» '. л"нии—через Босфор и Черное море. Преодолев Черное море и широкую приморскую степь, православие в XI в. обосновалось ьа Руси ^. Освоив этот дом, оно пошло дальше—по лесам Север- ной Европы и Азии сначала до Северного Ледовитого океана—и наконец в XVII в. достигло Тихого океана, распространив свое влияние от Великой Евразийской степи до Дальнего Востока. Итак, проследив экспансию православия и сопоставив этот про- цесс с аналогичными процессами из истории западного общества, мы прояснили вопрос, каким образом и почему эллинское обще- ство стало «отцом» двух «сыновей». Другими словами, дифферен- циация западного и православного христианства породила два различных общества. Из одной куколки—-католической церкви— образовалось два самостоятельных организма: римско- католическая церковь и православная церковь. Схизма продолжа- лась в течение трех веков и привела к трем разрушительным кри- зисам. Первый кризис, разразившийся в VIII в., представлял со- бой конфликт между иконоборцами и папой по вопросу об обря- де—конфликт, завершившийся возрождением постулатов Рим- ской империи в православном христианстве Львом Исаврийцем. Аналогичная попытка эвокации призрака Римской империи, пред- принятая незадолго до этого Карлом Великим, закончилась не- удачей. Второй кризис—это конфликт IX в. между вселенским патриархом Константинополя и папой по вопросу о церковном авторитете—конфликт, столь драматично сказавшийся на судьбе патриарха Фотия и вызвавший глубокий раскол между иерархия- ми Рима и Константинополя, соперничавшими за сферы влияния в Юго-Восточной Европе ". Третий кризис привел к окончатель- ному разрыву между двумя иерархиями, что случилось в XI в. Догматический вопрос, вокруг которого разгорелись страсти, не был чисто богословским вопросом, он тесно увязывался совре- менниками с политической борьбой. Разрыв 1054 г., завершивший схизму католической церкви, тем самым завершил и процесс дифференциации социальных струк- тур. Образовалось два новых общества—западное и православ- ное. Католическая церковь на Западе функционировала под нача- лом римской иерархии, что на несколько веков задержало процесс артикуляции западного общества в самоцентрированные локаль- ные государства Нового времени. Между тем православная цер- ковь стала государственным институтом, сначала в восстановлен- ной Восточной Римской империи, а затем и в государствах, при- нявших православие позже. Таким образом, православное хри- стианство в эпоху, именуемую средними веками, представляло со- бой явление, в высшей степени непохожее на средневековое запад- ное христианство. Определенное сродство можно найти с проте- стантской частью современного западного мира, где карта религиозных конфессий совпадает с картой политического су- веренитета. Иранское и арабское общества. Следующим живым обще- ством, которое мы намереваемся исследовать, является ислам- ское. Как только мы обратимся к первоисточникам его истории, то тотчас же обнаружим наличие универсального государства, универсальной церкви и движения племен—явлений и процессов, не вполне тождественных тем, о которых шла речь при обсужде- нии истоков западного и православного обществ, но во многом сходных. Универсальное государство—^Багдадский халифат Аб- басидов ^. Универсальная церковь—ислам. Движение племен— движение тюркских и монгольских кочевников Великой степи, берберов Сахары и Атласских гор, арабских кочевников Аравий- ского полуострова, охватившее халифат к моменту его падения ^ ^ Обнаружим мы и признаки отеческого общества, по отноше- нию к которому нынешнее исламское общество находится в сы- новнем родстве. На первый взгляд связь здесь прямая, не ослож- ненная какими-либо ответвлениями, как это было в сыновне- отеческих отношениях западного и православного обществ с эллинским. Однако при более тщательном рассмотрении кажу- щаяся простота оборачивается иллюзией. Исламское общество, существующее в настоящее время, не едино по происхождению. Единство его—результат более позднего объединения тех об- ществ, что выросли из некогда существовавшего отеческого обще- ства, последней фазой развития которого был халифат Аббаси- дов. Общество, ныне именуемое исламским, зародилось на терри- тории азиатского плоскогорья, между Мраморным морем и дель- той Ганга. Это была длинная и узкая полоса земли, протянув- шаяся от Анатолии до Индостана (под Индостаном имеются в ви- ду долины Индии от Пенджаба до Бенгалии, исключая Декан ^). Эта узкая лента в середине расширялась, охватывая бассейн рек Окса и Яксарта^ в зоне Великой степи. Исламское общество, сформировавшись на этой территории к концу XIII в., образовало постепенно ряд самостоятельных государств, от которых проис- ходят почти все государства современного исламского мира (единственным исключением является Шерифская империя в Марокко"). На вопрос, что разделяет современный исламский мир, есть однозначный ответ: раскол между шиитами и суннитами ^. Если попробовать мысленно провести линию этого раздела, то обнару- жится, что она проходит прямо через зону, в которой это обще- ство зародилось. На современной карте шиизм занимает террито- рию Персии с форпостами в Закавказье, Ираке, Газе, Индии и Йе- мене. Этот шиитский выступ раскалывает зону распространения суннизма на две части: к востоку—сунниты Центральной Азии и Индии, к западу—сунниты бывших территорий Оттоманской империи. Разделение на суннитов и шиитов стало настолько привыч- ным, что требуется определенное усилие для ответа на вопрос, когда это произошло. До 1500 г. ни один мусульманин и предпо- ложить не мог, что исламское общество в результате религиозной схизмы будет расколото на части. В то время шиизм был рели- гией меньшинства. Ситуацию изменила революция, разделившая последователей суннизма и шиизма и сделавшая шиизм домини- рующей религией. Эта революция, свершившаяся при Исмаиле Шахе Сефеви (1500—1524), представляла собой попытку возро- ждения норм жизни отеческого общества "". До 1500 г. не наблю- дается никаких признаков того, что Оттоманская империя наме- ревалась захватить мусульманские страны Азии и Африки. К то- му времени экспансия Оттоманской империи была направлена в сторону православного христианства, и, если бы эта экспансия продолжалась, естественная линия дальнейшего оттоманского продвижения устремилась бы либо на Северо-запад, в западное христианство, либо же на юго-восток, в Азербайджан и другие страны этой зоны. Шиитская революция резко прервала экспан- сию Оттоманской империи в этом направлении и заставила осма- нов обратить свои интересы в сторону арабских стран. Между 1516 и 1574 гг. структура Оттоманской империи изменилась— центр тяжести сместился в результате аннексии арабских стран от Сирии до Йемена и от Ирака до Алжира включительно". При более детальном анализе мы увидим, что этот арабский мир—и в частности, Египет и Сирия—был родиной другого об- щества, появившегося независимо и находившегося в сыновнем родстве с обществом более древним, которое нам еще предстоит идентифицировать, но о котором мы уже знаем, что его послед- ней фазой был Арабский халифат. Таким образом, мы снова обнаруживаем здесь наличие связи между тремя, а не двумя обществами. Два исламских общества сыновне родственны одному более старому обществу, которое на- ходится за пределами видимого исторического горизонта. Не- трудно провести параллель с западным обществом и православ- ным христианством. Сравнивая эти две группы сыновних обществ между собой, можно заметить, что исламское общество, появив- шееся в персо-турецкой или иранской зоне, имеет некоторые сход- ные черты с западным обществом, тогда как исламское общество, появившееся в арабской зоне, обладает определенным сходством с православным христианством. Например, призрак Багдадского халифата Аббасидов, к кото- рому взывали в XIII в. каирские мамлюки^, напоминает нам о попытках Льва III Исаврийца в VIII в. возродить дух Римской империи. Политическое строение мамлюков, подобно политиче- скому зданию, воздвигнутому Львом Исаврийцем, было относи- тельно скромным, но прочным и долговечным и являло собой полную противоположность империи Тимура—огромной, смут- ной, эфемерной,—-которая появилась и исчезла, подобно импе- рии Карла Великого на Западе. Носителем и проводником арабской культуры был язык Баг- дадского халифата Аббасидов. В иранской зоне новая культура выбрала в качестве своего носителя персидский язык, культивиро- вавшийся со времен .Багдадского халифата путем распростране- ния его среди арабов, подобно тому как латынь распространялась среди греков. Разумеется, латынь была классическим языком за- падного общества, а греческий — православного, хотя по мере ра- спада православного христианства на множество автокефальных церквей, ставших основами локальных государств, возникли и другие классические языки, как, например, древнегрузинский или старославянский; в этом также можно усмотреть параллель между православием и протестантизмом. Наконец, можно заме- тить, что экспансия арабского ислама в пределы иранской зоны в XVI в. сопоставима с походами западного христианства против православия (так называемые крестовые походы). В начале XIII в., когда агрессия достигла апогея и вылилась в Четвертый крестовый поход на Константинополь, могло показаться, будто православное христианство окончательно побеждено и ассимили- ровано «сестринским» обществом. В действительности же такая судьба постигла через три столетия арабский ислам. Власть ма- млюков была свергнута, а Каирский халифат Аббасидов был уничтожен оттоманским падишахом Селимом в 1517 г. Однако для того, чтобы двинуться дальше, необходимо иден- тифицировать зафиксированные нами общества. По принадлеж- ности к определенному региону назовем их «арабское» и «иран- ское». Сирийское общество. Обозначив два исламских общества— иранское и арабское—как существующие в рамках насильствен- ного объединенного ислама, обратимся к первоначальной цели — идентификации более раннего общества, отеческого по отноше- нию к названным. Три признака, позволяющих говорить о суще- ствовании искомого общества, в наличии: универсальное государ- ство—Багдадский халифат Аббасидов; вселенская церковь— ислам; движение племен—захват варварами исконных владений Багдадского халифата в период между 975 и 1275 гг. Чтобы идентифицировать это неизвестное общество, попро- буем сопоставить его историю, из которой нам доподлинно изве- стен только конец, с историей эллинского общества, которую нам повезло узнать на всех ее ступенях. Универсальным государством эллинского общества была Римская империя, а непосредственно ей предшествовавшим периодом—«смутное время». Режим уни- версального государства являл собой резкий контраст предше- ствующему периоду, когда эллинский мир был расчленен на мно- жество локальных государств, ведущих между собой изнуритель- ные кровопролитные войны. Обнаружим ли мы подобную ситуа- цию в истории Багдадского халифата Аббасидов? Ответ на этот вопрос отрицателен. Багдадский халифат Абба- сидов возник не в результате длительной и упорной борьбы мест- ных государств друг с другом. Он завоевал свою позицию одним ударом, захватив большую часть владений единственного госу- дарства, которое фактически контролировало более обширную территорию, чем та, что досталась халифату Аббасидов. Этой единственной жертвой, на руинах которой возник Багдадский ха- лифат Аббасидов, был Дамасский халифат Омейядов, который в свою очередь был государством-преемником Римской импе- рии. Почему Омейяды уступили Аббасидам? И почему за сменой династии последовал перенос столицы из Дамаска в Багдад? При- митивные мусульманские отряды арабов, которые готовили поч- ву для халифата Омейядов, действовали весьма энергично. Они завоевали не только римские провинции в Сирии и Египте, про- рвавшись в эту область из «ничейной земли» в Аравии *, но и всю прилегающую область Сасанидов". Но поскольку Сасанидам принадлежали весь Ирак и Иран, аннексия их земель нарушила равновесие и изменила природу арабского государства— преемника Римской империи, созданного на сирийском фунда- менте основателем династии Омейядов Муавием 1 (656—680). Это случайное включение огромного чужеродного тела в структуру халифата Омейядов и объясняет его своеобразный конец. В то время как другие государства-преемники Римской империи бы- ли либо вторично покорены умирающей империей, или же завое- ваны одним из таких же государств ^, халифат Омейядов пости- гла исключительная судьба: он был заменен другим государ- ством—Багдадским халифатом Аббасидов, оставившим глубо- кий след в истории. Аббасидам удалось создать социальное един- ство на двух чужеродных территориях: одна первоначально при- надлежала римлянам, а вторая—Сасанидам, но процесс полити- ческого объединения в действительности начался еще при Омейя- дах. При Аббасидах процесс объединения завершился, и симво- лом этого явился перенос столицы в Багдад, который стал под- линным центром империи, простершейся от Северной Африки до Амударьи. Дамаск, выбранный Омейядами в качестве столицы, был слишком эксцентричен в буквальном смысле слова, чтобы стать постоянным местом для правительства всей империи. У ха- лифата Омейядов было два альтернативных исхода. Либо он дол- жен был расколоться, либо же достичь большей сплоченности и единства, что и произошло при Аббасидах. Тот факт, что исторически была реализована вторая возмо- жность, свидетельствует, что в самой ситуации коренилось нечто подсказывавшее решение. Союз между бывшими восточными провинциями Римской империи и бывшими владениями Сасани- дов оказался недостаточно прочным не потому, что был громозд- * Аравия находилась на юго-востоке римских владений, в Сирии и, возмо- жно, поэтому мусульманские арабы получили имя «сарацины» («восточные лю- ди»). ким, а потому, что он был искусственным. Мощное социальное движение, поначалу разделив жителей халифата Омейядов, стало предпосылкой союза более тесного и более глубокого. И создает- ся впечатление, что именно смелость Омейядов и привела к вла- сти Аббасидов, с темчтобй эта новая династия смогла проделать необходимую объединительную работу, с которой старая справи- лась лишь частично. Пытаясь отыскать источник этого мощного течения, мы дол- жны обратиться к истории раскола империи Омейядов на рим- скую и сасанидскую—раскола, который Аббасиды успешно лик- видировали. С момента организации Помпеем в 64 г. до н.э. римской про- винции в Сирии и до установления границы между Римской и Са- санидской империями в 628 г. н. э. накануне арабского завоевания ситуация в этом регионе была довольно стабильной. Более не- устойчивой она была при Селевкидах ", когда династия эта поте- ряла остатки былого наследия в Иране, а затем лишилась и владе- ний в Ираке, уступив их Аршакидам^—предшественникам Са- санидов. Только проследив всю историю возникновения этой ли- нии раздела, мы поймем ее истинное историческое значение. Именно по этой линии шло восстановление равновесия после раз- грома империи Ахеменидов" Александром Великим. Победы Александра способствовали распространению эллинизма на Во- сток. В течение примерно двух столетий влияние его на террито- рии бывшей Ахеменидской империи все более возрастало. Затем маятник вновь качнулся на запад с силой, пропорциональной пер- воначальному удару Александра. В период между падением мо- нархии Селевкидов и восточными кампаниями Помпея ситуация была такова, что, казалось, мятежный Восток сметет эллинизм не только с поверхности Азии, но покорит и Грецию. Интервенция римлян вновь качнула маятник на восток, но на сей раз он был остановлен приблизительно на полпути, пересекая земли, некогда принадлежавшие Ахеменидам, вдоль той линии, на которую мы обратили выше свое внимание. В течение семи столетий, вплоть до арабского завоевания, примерное равновесие вдоль этой линии не могли серьезно поколебать ни восстания иудеев и других оби- тателей римского Востока, ни войны Рима с Аршакидами и Саса- нидами, которые вспыхивали со все возрастающей частотой и ин- тенсивностью. Таким образом, оглядываясь на исторические истоки линии, ко- торую стерли аббасидские халифы, достигнув слияния ранее раз- деленных территорий, мы видим, что эта линия возникла как следствие надлома более ранней империи—империи Ахемени- дов. Фактически объединение территорий под властью Аббасидов представляет собой воссоединение, и это дает основание понять природу того социального движения, которое энергично боро- лось за объединение, начатое при Омейядах и завершенное Абба- ^Л&ми. Возможно, это был импульс—в основном, несомненно, бессознательный, однако не менее мощный .и настойчивый, чем если бы он был детально продуман,—импульс к воссоединению целого, некогда разъятого на части насильственным путем. В этом свете катаклизм, вызванный набегами примитивных мусу- льмано-арабских племен, несопоставим с катаклизмом, вызван- ным завоеваниями Александра. Арабские завоевания изменили лицо мира в течение какой-нибудь полудюжины лет, но в отличие от чужеродных влияний, которые несли с собой войска Александ- ра, арабы возвратили подобие того, что уже было прежде. Если македонское завоевание, надломив Ахеменидскую империю, под- готовило почву для распространения эллинизма, то арабское— открыло путь поздним Омейядам, а после них—Аббасидам, следствием чего явилась реконструкция универсального государ- ства, своеобразного эквивалента Ахеменидской империи. Если наложить карту одной империи на карту другой, то бросается в глаза поразительное сходство, причем не только географиче- ское. Распространяется оно и на административное устройство, и даже на более частные проявления социальной и духовной жи- зни. Историческую функцию халифата Аббасидов можно назвать реинтеграцией или возобновлением империи Ахеменидов, реинте- грацией ее политической структуры, которая была надломлена ударом внешней силы, и возобновлением той фазы социальной жизни, которая была прервана в результате иноземного вторже- ния. Не выгляди 1 ли фантастичной возможность связи между ин- ститутами, разделенными временным интервалом в более чем ты- сячу лет? Если на первый взгляд это и кажется фантастичным, то необходимо учесть, что тридцать шесть поколений людей были подчинены одному историческому процессу—противоборству эллинского общества с другим, пока еще не идентифицированным нами обществом, которое, по некоторым предположениям, про- явило себя и в Ахеменидской империи, и в Аббасидском халифа- те. Следует также допустить и то, что жертвой оказалась неэллин- ская сторона. Потрясение от неожиданного иноземного вторже- ния привело общество в состояние паралича. Однако это была первая и довольно скоротечная реакция. Как только воздействие внешних чужеродных сил прекращается, общество оживает, стре- мясь восстановить свою внутреннюю структуру (подобно ежу: когда на того набрасывается собака, он съеживается и замирает, а как только опасность минует, он вновь распрямляется и продол- жает свой путь). Если признать такую систему доказательств убе- дительной, то нет ничего фантастичного и в-том, что халифат Аббасидов есть универсальное государство еще не идентифици- рованного нами общества, возникшее как попытка восстановить политическую структуру империи Ахеменидов, 'разрушенную в результате иноземного вторжения. Сходство генезисов империи Ахеменидов и Римской империи сомнения не вызывает. Различие же заключается в том, что элли- нистическое универсальное государство выросло из одного источ- ника—Рима,—который в борьбе за существование последователь- но разрушал государства, тогда как в истории империи Ахеме- нидов можно обнаружить несколько равнозначных центров. Ахе- менидская держава шла к становлению универсального государ- ства не путем покорения соседей. Путь агрессии избрала Ассирия, однако, не выдержав бремени собственного милитаризма, пала, не завершив своей разрушительной работы. Так перед самым фи- налом трагедии главный герой погиб и его роль неожиданно до- сталась статисту*. Определив смутное время, которое предшествовало Ахеме- нидской империи, мы можем, наконец, идентифицировать обще- ство, пережившее и смутное время, и Ахеменидскую империю, и эллинское вторжение, и Багдадский халифат Аббасидов, и все- ленскую церковь ислама, и движение племен, последовавшее за падением Аббасидской империи в период междуцарствия, конец чему положило возникновение арабского и иранского обществ. Прежде всего можно заключить, что это общество не было то- ждественным тому, к которому принадлежали ассирийцы. В са- мом деле, культура ассирийцев не выдержала политического испытания. Ассирия закончила свой век, зайдя в тупик крайнего милитаризма. Процесс мирного вытеснения ассирийской культуры, навязан- ной обществу силой, хорошо прослеживается в постепенной заме- не аккадского языка и клинописи арамейским языком и алфави- том ^. Сами ассирийцы в последние годы империи использовали арамейский алфавит для письма на пергаменте в качестве допол- нения к своей традиционной клинописи на камне или на глиняных табличках. Используя арамейский алфавит, они должны были ис- пользовать и арамейский язык**. Как бы то ни было, после раз- рушения ассирийского государства в краткий период жизни Ново- вавилонской империи^, которая существовала в промежутке ме- жду падением ассирийского государства и возвышением Ахеме- нидской империи, арамейский язык, распространяясь, продолжал оказывать влияние как на родственный аккадский язык, так и на уждую ему клинопись, которой пользовались аккадцы***. * Ахеменидская держава начала свое существование как захудалое, окраин- ое государство Иранского нагорья; свержение Элама" Ассирией в 655—639 гг. .о н. э. дало Ахеменидам первый шанс для возвышения; они спустились в покину- ую долину Элама и в Сузах, бывшей столице погибшего эламитского государства, оздали свою столицу. Ахемениды собрали урожай, посеянный ассирийцами. ** Это было вполне естественно, поскольку арамейский язык принадлежит : той же группе (семитской), что и аккадский. *** Клинопись была не алфавитной, а фонетико-силлабической системой, 1ключавшей в себя набор идеограмм. Первоначально она была изобретена для 1ередачи шумерского языка, у которого нет точек соприкосновения с аккадским вдалектом семитского языка, который стал использовать эту письменность. Ис- гользование клинописи для передачи двух, не связанных между собой языков, эозможно, объясняет, почему идеограммы остались в нем наряду с фонетичес- сими знаками. Идеограммы писались одинаково по-шумерски и по-аккадски, Аналогичный процесс можно обнаружить и в истории иран- ского языка, являющегося из тьмы веков как родной язык Ахеме- нидов и их земляков—персов и мидян ^. Когда возникла пробле- ма фиксации языка, который сам не развил письменности, иранцы ахеменидской эпохи приняли и клинопись, и арамейский алфавит, с тем чтобы запечатлевать слова родного языка как на камне, так и.на пергаменте. Клинописные надписи самих Ахеменидов— единственные памятники языка того времени. Во времена эллин- ского вторжения писания зороастрийской церкви, составленные на иранском диалекте, переписывались на пергаментные свитки арамейскими буквами, в результате чего в Иране, как и в Ираке, клинописные знаки стали вымирать и постепенно получил рас- пространение арамейский язык. Арамейский язык нашел себе убе- жище в лоне иранского языка, несмотря на то что иранский язык, будучи представителем индоевропейской семьи языков, не имеет точек соприкосновения с арамейским, и все же он помог арамей- скому изгнать свой сестринский язык, аккадский. На пехлеви * не- которые иранские слова писались на арамейском алфавите фоне- тически, а другие представлялись с помощью соответствующих слов из арамейского языка. Предполагают, что эти арамейские слова использовались как идеограммы, которым фонетически со- ответствовали иранские синонимы. Однако на следующей ступе- ни, когда пехлеви трансформировался в то, что мы называем пер- сидским**, через заимствование арабского алфавита—результат арабских завоеваний,—эти арабские заимствования, которые произносились так, как писались, стали в конце концов интеграль- ными элементами живой речи. Здесь мы наблюдаем эволюционное течение процесса. Элемен- ты разных культур—сирийской и иранской—мирно, без борьбы самоутвердились и без заметных трений вступили в контакт. Про- цесс этот отразился в дошедших до нас языках и письменных до- кументах. Можно обнаружить следы его и в зеркале религии. Так, смутное время вдохнуло свою жизнь нё^только в Заратустру, про- рока Ирана, но и в современных ему пророков Израиля и Иудеи. Анализируя ирано-сирийскую культуру, можем ли мы опреде- лить, чей вклад более значителен—сирийский или иранский? История религии не дает определенного ответа, но история лите- ратуры свидетельствует, что Сирия, а не Иран была доминирую- щим элементом, и если мы обратимся к более древним слоям истории, то обнаружим, что в период, предшествовавший смутно- му времени, в так называемый век роста, Ирана еще нет на карте мира, а в Сирии уже светит искра общественной жизни. В эпоху хотя, разумеется, произносились они на разных языках по-разному; при этом неко- торые знаки, используемые как идеограммы в аккадском, имели фонетическое значение в шумерском. * Букв. «парфянском»—признак того. Что эта фаза иранского языка как в устной, так и в письменной речи достигла своей зрелости в период Аршакидов, хотя и в более позднюю эпоху Сасанидов она также процветала. ** «Фарси», т.е. диалект иранского в провинции Фарс. царя Соломона и его современника царя Хирама уже были откры- ты Атлантический и Индийский океаны и изобретен алфавит ". Итак, мы подошли наконец к той черте, на которой следует остановиться в поисках общества, ставшего отеческим исламско- му. Наиболее точным именем искомого общества будет «сирий^ ское». Идентифицировав отеческое общество, следует снова взглянуть на ислам как вселенскую церковь и одно из условий то- го, что сирийское общество стало отеческим иранскому и араб- скому. Можно заметить любопытное различие между исламом и христианством, сделавшим в свою очередь эллинистическое об- щество отеческим западному и православному. Импульс, разбу- дивший творческие силы эллинистического мира, имел чужерод- ное происхождение—фактически это был сирийский источник. В противоположность этому источник творческой силы ислама не был .чужеродным, он исходил из родного сирийского общества. Основатель ислама Мухаммед был вдохновлен иудаизмом, рели- гией чисто сирийской, а затем его воодушевило несторианство — форма христианства с преобладанием сирийского элемента ". Последующее развитие ислама в сирийском обществе пришлось на период, когда элементы чуждой греческой культуры были сме- тены волной мусульманских завоеваний. Разумеется, такой вели- кий институт, как вселенская церковь, никогда не бывает «чисто- кровным» по отношению к определенному обществу, ибо только какая-либо отдельно взятая община может остаться «чистокров- ной» по отношению к расе. В христианстве, например, можно вычленить эллинистические элементы, присущие греческим ми- стериям и греческой философии, которые послужили питательной средой для сирийской завязи. Ко времени, когда христианство до- стигло зрелости как институт эллинского пролетариата, образо- вался синкретизм между сирийским ядром и Греческими вкрапле- ниями. В исламе также можно выявить вкрапления элементов эллинизма в исходную сирийскую ткань, хотя и в меньшей степе- ни, чем в христианстве. В широком историческом плане правиль- нее отметить противоположность между христианской вселен- ской церковью, берущей начало вне своего общества, и вселенской церковью ислама, взращенной на родной почве. Наконец, прежде чем отправиться дальше, определим хотя бы приблизительно месторасположение родины иранского и араб- ского обществ в отношении к их отеческому обществу. Основная линия иранского общества, которую мы провели через зону, про- легающую от внутренних территорий Анатолии в районе Черно- морского пролива через Азербайджан и Хорасан^ до Бенгаль- ского залива с заходом да северо-восток в бассейн Окса и Яксар- та, оказалась на значительном удалении от отеческого сирийского общества. Если даже мы расширим наше видение ядра сирийского общества, включив в него родину мидян и персов на западной гра- нице Иранского нагорья, то зона эта не достигнет земель, на кото- рых. зародилось иранское общество. С другой стороны, родина арабского общества в Сирии и Египте не только совпадает с роди- ной сирийского общества, но и включает ее полностью. И в этом пункте вновь просматривается некоторое сходство иранского об- щества с западным, а арабского—с православным. Индское общество. Следующим живым обществом, которое мы рассмотрим, является индуистское общество, и здесь мы вновь должны вернуться назад в поисках признаков отеческого общества, находящегося за границами исторического горизонта. Универсальное государство в этом случае—империя Гуптов (375—475 гг. н. э.) ". Вселенская церковь—это индуизм, который в эпоху Гуптов распространился по всей Индии, изгнав и заменив собой буддизм, доминировавший в течение почти семи веков на Индостанском полуострове—общей колыбели обеих религий. Движение племен, охватившее владения империи Гуптов к мо- менту ее падения, исходило от гуннов Евразийской степи ^. Обнаружение и идентификация общества, отеческого индуист- скоМУ, существенно облегчены предыдущим исследованием, в хо- де которого мы проследили сыновнее родство исламского обще- ства сирийскому. Исследование осложнялось наличием явления, выходящего из естественного порядка. Таким явлением было вторжение и последующее изгнание чужеродной силы вследствие коллизии между сирийским и эллинским обществами. Конфлик- товало эллинское общество и с обществом, которое нам пред- стоит определить и назвать. Пока определим его как общество, отеческое индуистскому. Для начала выясним время эллинского вторжения в Индию. Мы ошибемся, если примем за начало вторжения индийскую кам- пайию Александра. Хотя историки справедливо считают этот по- хоД блестящей военной операцией, тем не менее он не оставил за- метного следа в истории культуры. В действительности эллинское проникновение в Индию началось при Деметрии, царе Бактрии, который приблизительно в 190 г. до н.э. пересек Гиндукуш, чтобы аннексировать индийские территории и присоединить их к своему царству •". Экспансия продолжалась вплоть до 1 в. н.э., но уже под эгидой правителей, которых поставляла Великая степь и ко- торые, едва восприняв внешний лоск эллинской культуры, по сути своей оставались варварами. Эти «грекофильствующие» варвары хлынули в Индию двумя волнами: саки и парфяне пришли в по- следней четверти II в. до н.э., кушаны—в 1 в. н.э.^ Эллинское вмешательство во внутреннюю жизнь Индии пре- кратилось только перед самым созданием универсального госу- дарства Гуптов. По аналогии с историей эллинского вторжения в сирийское общество попробуем обнаружить в истории Индии еще одно универсальное государство, которое непосредственно предшествовало бы эллинскому вторжению в Индию и находи- лось к империи Гуптов в таком же отношении, в каком Ахеменид- ская империя находилась к Багдадскому халифату Аббасидов. Поиски эти заведут нас в глубь веков, в империю Маурьев, со- зданную Чандрагуптой в 323—322 гг. до н.э. и достигшую расцве- та в III в. до н.э., во-время правления Ашоки. Пала империя при узурпаторе Пушьямитре в 185 г. до н.э., т.е. через пять лет после вторжения в Индию Деметрия '". На историческом фоне империи Маурьев мы замечаем отблески смутного времени в знакомой форме: длинной череде междоусобных разрушительных войн, в которых участвовало множество местных государств. А если обратить взор еще дальше вглубь, за начало смутного времени, то можно обнаружить век роста, о котором осталось свидетельство в Ведах*". Итак, мы идентифицировали общество, отеческое индуистскому. Назовем его «индским». Вселенская церковь индуизма, посредством которой индское общество стало отеческим современному индуистскому обще- ству, напоминает ислам и отличается от христианства, так как истоки ее берут начало на местной почве. Без сомнения, в индуиз- ме можно различить некоторые неиндские наслоения. Наиболее глубоким из них является поклонение божествам в иконической форме — черта, присущая индуизму, но которой не было в перво- начальной религии Вед, равно как не было ее и в первоначаль- ном буддизме. Поэтому можно предположить, что это— заимствование из религии другого общества — вероятнее всего из эллинизма через влияние буддизма махаяны*'. Однако основные различия между индуизмом и индской религией Вед—и эти раз- личия поразительны—относятся к тем индуистским элементам, которые были заимствованы из буддизма—религии, представ- лявшей собой местную трансформацию индской религии Вед. Ва- жнейшие элементы, которые отсутствуют в ведийской религии и являются индуистскими заимствованиями из буддизма,—это монашество и его философия "". Родиной индского общества, чему есть достаточно свидете- льств, были долины Инда и Ганга. Отсюда общество распростра- нилось по всему Индостанскому полуострову. Территория, кото- рую занимало индское отеческое общество на закате своей исто- рии, также не совпадает с пределами индуистского сыновнего об- щества. Последнее, заняв весь полуостров, устремилось затем че- рез море на восток, в Индонезию и в Индокитай"". Таким обра- зом, географическая удаленность индуистского общества от инд- ского сравнима с удаленностью арабского общества от сирийско- го. Древнекитайское общество. Нам остается исследовать обще- ство, исторически предшествовавшее еще одному из живых об- ществ. Прародина его—Дальний Восток. И здесь нетрудно выя- вить типические признаки. Универсальное государство— империя, созданная Цинь Шихуанди в 221 г. до н.э. и существо- вавшая под началом династий, известных как Старшая и Млад- шая Хань,в течение четырех веков **. Вселенская церковь—это махаяна, разновидность буддизма. Движение племен—набеги кочевников Великой степи, начавшиеся после падения универсаль- ного государства^. Междуцарствие, предшествовавшее возни- кновению современного дальневосточного общества, наступило по крайней мере за столетие до начала движения племен. Универ- сальное государство развалилось к 172 г. н.э., хотя Младшая^ Хань продолжала влачить существование до 221 г. Период ме- ( ждуцарствия—это полвека бессилия, затем полвека раздроблен- , ности и междуособиц, раздиравших местные государства- ^ преемники, вошедшие в историю как «троецарствие», и, наконец, ' век варварских государств-преемников, совпавший с периодом промежуточного воссоединения Западной Цзинь^. Если бросить ретроспективный взгляд на предшественников универсального государства, созданного Цинь Шихуанди, легко заметить черты смутного времени. Эти следы остались даже в са- мом названии «чжаньго», т.е. «борющиеся царства», которым ки- тайские историки определяют период с 479 г. до н. э. (смерть Кон- фуция^") до 221 г. до н.э. (принятие титула Шихуанди «первый - властелин мира» циньским царем Чженом). Победа Цинь над Ци завершила долгий процесс разрушительных войн между множе- 1 ством местных государств и способствовала объединению их в одно универсальное государство. Пламя милитаризма, разго- 1 ревшееся в постконфуцианскую эпоху, вспыхнуло задолго до то- 1 го, как философ обратился к осмыслению дел человеческих. Уже 1 в 546 г. До н. э. состоялась конференция по разоружению, на кото- 1 рой было представлено четырнадцать стран **. Отголоски этих^ процессов можно почувствовать в мирском консерватизме Кон- - фуция и отстраненном квиетизме Лаоцзы^. Оба мыслителя по- нимали, что в истории их общества век роста остался далеко поза- ди. Как же назвать это общество, на прошлое которого один муд-~ рец смотрел благоговейно, подобно Эпиметею, а другой, подобно христианину, упорно отворачивался от него, как от града погибе- ли? Условно это общество можно назвать «древнекитайским». Теперь заметим, что махаяна—церковь, через которую древ- 1 некитайское общество стало отеческим современному дальнево- 1 сточному обществу,—напоминает христианскую и отличается от .1 ислама и индуизма тем, что источник жизни ее не был местного 1 происхождения. Христианство возникло в пустынях Сирии и бы- ло занесено на эллинистическую почву насильственно депортиро- ванными сирийцами, ставшими внутренним пролетариатом элли- ^ , нистического общества. Махаяна появилась на индских просто- ; рах, принадлежавших сначала греческим царям Бактрии, потом «грекофильствующим» кушанам, но зародилась она в бассейне реки Тарима в провинциях Кушанской империи до того, как эти провинции были завоеваны и аннексированы китайским универса- льным государством Младшей Хань в конце 1 в. н.э.^ Отсюда пошло распространение махаяны, религии, охватившей все китай- ское общество и особенно популярной среди внутреннего проле- тариата его. Родина древнекитайского общества находилась в бассейне Желтой реки. Позже' оно распространилось и на бассейн Янцзы. Бассейны обеих рек стали родиной сыновнего дальневосточного общества, которое распространилось на юго-восток вплоть до океанского побережья Китая, а на северо-востоке—до Кореи и Японии". Таким образом, территориально дальневосточное общество отстоит от отеческого древнекитайского не столь дале- ко, как, например, западное от эллинского или иранское от сирий- ского. Здесь ближе аналогия с арабским обществом или с индуист- ским. Реликтовые общества. Данные, полученные нами в результате исследования сыновне-отеческих связей в истории, позволяют идентифицировать нетолько живые, но и мертвые общества, о ко- торых до нас дошли лишь отдельные археологические свидетель- ства. Иудеи и парсы—реликты сирийского общества эпохи Ахеме- нидской империи, нормальная жизнь которой была неожиданно и насильственно прервана походами Александра Великого и, как следствие, засильем эллинизма. Монофизиты и несториане— продукт реакции сирийского общества на это чужеродное вторже- ние в ситуации, когда внутренний пролетариат покоренного об- щества был достаточно силен, чтобы оказать сопротивление и из- бежать полной ассимиляции, но не настолько силен, чтобы изг- нать чужеродный элемент полностью. Несторианская и монофи- зитская ереси—это последовательный протест против синкретиз- ма и адаптации, которые несло в себе христианство. Несториан- ство и моНофизитство—это попытки удержать религию сирий- ского происхождения как фамильную черту сирийского наследия. Однако христианство к V в. н.э. было настолько пропитано элли- нистическими: влияниями, что не могло уже служить эффектив- ным средством в борьбе с эллинизмом. Поэтому несторианское и монофизитское движения были обречены на поражение. Изгна- ние эллинизма из сирийского мира и создание собственной рели- гии, созвучной исканиями сирийского внутреннего пролетариа- та,—таковы были роль и задача ислама—«тоталитарной» си- рийской религии, антиэллинской по своему духу. Ламаистская махаяна Тибета и Монголии в чем-то соответ- ствует несторианству и монофизитству, будучи примером бесси- льной, незрелой реакции. Ламаистская, или тантрическая, форма махаяны "—это отголосок тщетного усилия повернуть развитие религии вспять, попытка обратиться к первоначальной индской религии. Тантрическая махаяна была половинчатой, а поэтому неудачной преемницей индуизма—«тоталитарной» индской ре- лигии, из которой внутренний пролетариат индского общества со- здал свою вселенскую церковь. 56 Эти реликты не ведут нас к прояснению и идентификации ка- ких-либо других обществ того же вида, но они позволяют рассмо- треть ошибки, деформации и стратификации, которые происхо- дят при столкновении двух или более обществ. Ниже мы рассмо- трим этот аспект «социальной геологии» более подробно. Минойское общество. Обратимся к мертвым обществам, кото- рые мы ранее идентифицировали с помощью ряда признаков, выявленных на основании анализа обществ живых. Если попыта- ться рассмотреть исторические основания какого-либо не суще- ствующего ныне общества, то можно обнаружить в более древних слоях все те же типические признаки, что указывает на наличие у исследуемого нами уже умершего общества исторического пред- шественника. Так, позади эллинского общества обнаруживаются признаки общества еще более древнего. Морская держава, контролировав- шая со своей базы на Крите Эгейское море, вполне соответствует понятию «универсальное государство». За Критом в эллинской традиции закрепилось название «талассократия (морское влады- чество) Миноса» ". Это общество оставило по себе память в виде дворцов в Кноссе и Фесте, которые были обнаружены в начале XX в. западными археологами. Через призму памятников древне- греческой литературы, «Илиады» и «Одиссеи», можно различить неясные следы движения племен. Эти поэмы создают впечатление позднейшего свода или квинтэссенции некогда существовавшего эпического цикла, который складывался вокруг двух сюжетов: «Осада Трои» и «Семеро против Фив». Окончательную форму, ту, в которой поэмы дошли до нас, они получили не позднее VI в. до н. э. как результат длительного литературного процесса '*. Одна- ко движение племен, которое сквозь века вдохновило поэзию Го- мера, известно также и из официальных египетских документов эпохи Нового царства. И хотя эти документы не относятся непос- редственно к тем событиям, которые описывает Гомер, они, тем не менее, дают картину исторической ситуации, где события тако- го рода вполне могли иметь место и которая полностью подтвер- ждается археологическими свидетельствами. Движение племен началось вторжением варваров—ахейцев и им подобных—с европейских берегов Эгейского моря. Стихия варварского наше- ствия преодолела сопротивление критских «талассократов». Раз- рушенные варварами критские дворцы—материальные свидете- льства эпохи, которую археологи называют «поздний Миной II»". Движение племен достигло своего апогея в эпоху Нового царства ", когда на Египет и империю Хатти*" в Анатолии двинулась людская лавина с побережья Эгейского моря и с остро- вов. Хетты были сметены этой лавиной. Египтяне уцелели, с тем чтобы в будущем слагать легенды о своем былом процветании. * Хатти—это местное название народа, который в Ветхом завете именуется «детьми Хета», то есть «хеттами». Ученые единодушно считают, что разрушение критских дворцов приходится приблизительно на 1400 г. до н.э. Египетские источ- ники позволяют нам датировать наиболее сильные конвульсии движения племен приблизительно 1230—1220 гг. до н.э. и 1200— 1190 гг. до н.э. Таким образом, можно считать период с 1425 по 1125 г. до н.э. периодом междуцарствия, которое началось с исче- зновением раннего общества в бассейне Эгейского моря и завер- шилось появлением его эллинского преемника ". Пытаясь проследить историю этого раннего общества, обра- щаясь к его истокам, мы столкнемся с невероятными трудностя- ми в силу отсутствия каких бы то ни было письменных свидете- льств. В распоряжении историков имеется, правда, несколько ва- риантов минойского письма, но расшифровать язык или языки, на которых написаны минойские документы, пока не удается ". В настоящее время мы полностью зависим от археологических находок, которым порой трудно дать адекватное объяснение. Кроме того, данные археологии не всегда могут помочь ответить на вопросы, которые ставит перед собой гуманитарная наука. Ге- ографическое расположение талассократии Миноса можно выве- сти из того факта, что материальная цивилизация, характерная для Крита, распространилась к концу XVII в. до н. э. через Эгей- ское море к Арголиде ^ и постепенно охватила весь Пелопоннес и Центральную Грецию. По настенным росписям в египетских гробницах первой половины XV в. до н. э. (века, закончившегося катастрофой), изображавшим посольство народа Кефтиу, можно сделать вывод о наличии в тот период широких дипломатических отношений. Одежда посланников и дары, по мнению археологов, характерны для жителей Крита периода позднего Миноя II. Если попытаться выяснить протяженность во времени талассократии, то, по-видимому, мы можем датировать ее начало временем во- зведения новых дворцов в Кноссе и Фесте, что имело место в нача- ле среднего Миноя III. Черты кульминации более раннего смутно- го времени обнаруживаются в разрушении дворцов в конце сред- него Миноя II, когда Крит сотрясала катастрофа", по размаху сравнимая разве что с катастрофой 1400 г. до н. э., положившей конец талассократии. Под этим археологическим слоем находя- тся другие, сохраняющие свидетельства о еще более раннем обще- стве,— обществе эпохи неолита. Условимся называть исследуемое нами общество на всех ступенях его развития «минойским». Родина минойского общества—острова Крит и Киклады". Оттуда оно распространило свое влияние на побережье Эгейского моря в части континентальной Греции. Родиной же эллинского общества было побережье, куда влияние талассократии Миноса не простиралось. Таким образом, географическое удаление грече- ского общества от минойского было значительным. В сущности, если прибегнуть к сравнению, удаленность эллинского общества от талассократии Миноса сопоставима с удаленностью западного христианства от Эллады. Однако, прежде чем позволять себе подобное сравнение, уместно спросить: правомерно ли такое сравнение? Каков харак- тер связи между этими обществами? Можем ли мы утверждать, что минойское общество было отеческим эллинскому? При беглом взгляде кажется, что преемственность религий прослеживается довольно четко. Например, храмы богов в эллин- ских городах-государствах располагались в тех же местах, что и капеллы домашних богинь в микенских " дворцах. Однако для нашего доказательства этот пример непрерывности не годится, ибо 'сущность местных религиозных отправлений имела локаль- ный характер. И тот факт, что каждая из местных религий своими корнями уходила в собственную почву, предупреждает, что беспо- лезно искать здесь вселенскую церковь. Более того, непрерывно- сть такого рода можно заметить и в святилищах Делоса, Элевсия и Дельф "*, с тем, однако, существенным различием, что поклоне- ние в эллинские времена носило уже не местный характер, а было «панэллинским». Однако в выражении «панэллинский» нет ничего минойского. Олимпийский пантеон принял классическую форму в гомеровском эпосе—отголоске постминойского движения пле- мен. Здесь мы видим богов в обличье варваров, пришедших в ми- нойский мир из внутренних земель Европы после того, как талас- сократия Миноса была разбита. Зевс—это ахейский военачаль- ник; другие олимпийцы представляют его вооруженный отряд. Зевс правит на Олимпе, как узурпатор. Он силою сместил своего предшественника Кроноса и своей волей разделил подвластную ему вселенную: воду и землю отдал своим братьям Посейдону и Гадесу, а себе оставил воздух. Греческий пантеон является одно- временно и ахейским, и постминойским. Трудно составить пред- ставление о минойском пайтеоне с более древними поверженными тожествами, ибо Кронос и Титан "^ в интерпретации греческой мифологии лишь простые проекции в прошлое Зевса и самих олимпийцев. Если в минойском мире и существовало нечто похо- жее на вселенскую церковь, то это нечто должно так же отлича- ться от культа Зевса, как христианство отличается от культа Оди- на и Осириса. Итак, была ли в минойском мифе вселенская церковь? Если со- брать воедино разрозненные свидетельства, то можно почувство- вать смутный отголосок ее. Например, один из крупнейших знатоков предмета, интерпре- тируя археологические данные, приходит к следующим поразите- льным заключениям: «В той степени, в какой удалось расшифровать свидетельства о древнем критском культе, мы можем сделать заключение не то- лько о превалирующем в нем духовном содержании, но также и о чем-то таком, что роднит его последователей с верой, которая в последние два тысячелетия распространялась среди привержен- цев восточных религий, таких, как иранская, христианская и исламская. Это связано с догматическим духом верующего, ко- торый далек от подлинно эллинского взгляда... Если в самых об- щих чертах сравнить ее с религией древних греков, то следует ска- зать, что в ней больше духовного содержания. С другой стороны, в ней больше личностного. На «кольце Нестора» ^, где символы воскресения представлены в форме куколки и бабочки над голо- вой богини, она (богиня) явно обладает властью давать верую- щим жизнь после смерти. Она была очень близка к своим почита- телям... Она защищала своих детей даже и после смерти... Об- щее заключение таково, что перед нами монотеистический культ, в котором женская форма божества играла центральную роль»*. Эта универсальная богиня представлена и в минойском искус- стве в виде Божественной Матери, которая с обожанием держит младенца, а символы ее бессмертия—куколка и бабочка—были найдены в минойских могильниках в виде золотых амулетов. Другой источник, свидетельствующий о минойской вере в за- гробную жизнь,—греческая литература. Например, у Гомера есть описание загробной жизни в Элисии, не совпадающее с гомеров- ской же картиной загробной жизни в Гадесе. Мир теней, Аид, вос- производит в несубстантивированной форме механизм жизни ва- рваров во времена движения племен. Идея же блаженства в Эли- сии представляет собой развитие идеи народа-мореплавателя о совершенстве мира". Эллинская традиция сохранила легенду о Зевсе на Крите, хотя очевидно, что это божество отнюдь не то- ждественно Зевсу-олимпийцу. Этот критский Зевс не похож на предводителя вооруженного отряда, который, штурмом захватив царство, спокойно правит им. Он появляется как новорожденное дитя в окружении нимф, а вскармливают его вольно пасущиеся животные. Причем он не только рождается, но и умирает! Был ли эмблемой его двусторонний топор—религиозный символ, повсе- местно распространенный в минойском мире, подобно кресту в христианстве? И не воспроизведены ли его рождение и смерть в рождении и смерти Диониса—фракийского бога, позже от- ождествленного с богом элевсинских мистерий? ^ Не были ли эти мистерии классической Греции, подобно колдовству в Европе, пережитком общества, исчезнувшего в результате потопа? Попытаемся реконструировать религиозную историю эллин- ского мира. Возрождение древних и традиционных элевсинских мистерий и появление спекулятивной религии орфиков проистека- ло из синкретического объединения фракийских Дионисий с ми- нойскими мистериями рождения, смерти и воскресения Боже- ственного Дитяти ^. Несомненно, и элевсинские мистерии, и цер- ковь орфиков дали эллинскому обществу необходимую ему ду- ховную пищу, которой оно не могло найти в поклонении олим- пийцам. Жизненная стихия, которой недоставало олимпийской религии, но в полной мере присущая мистериям и орфизму, * Еуапх, §1г Аг1Ьиг. ТЬе ЕагНег К.е11@юп оГОгеесе ш 1Ье 1.18111 оГСге1ап Ошсоуепеэ. Ьопйоп, 1931, рр. 37—41. являет собой трансцендентный внеземной дух, который мы пред- полагали найти в религии смутного времени, но не времени юно- сти и роста. Это и есть уже знакомый нам дух вселенской церкви, создаваемой внутренним пролетариатом обществ, переживаю- щих свой закат. С ним мы уже встречались в махаяне, католициз- ме, исламе. И эти церкви завещали свою жизненную стихию заро- ждающимся обществам, по отношению к которым они сыграли роль куколки. Таким образом, обнаружив аналогичное явление, мы вправе задуматься, а является ли орфическая церковь действи- тельно новой. Нет ничего удивительного в том, что мистерии и орфизм вы- глядят как призрак минойской вселенской церкви. Однако этого недостаточно, чтобы с полным правом назвать эллинское обще- ство сыновним минойскому. Ибо неясно, почему уже умершая церковь вновь пришла к возрождению. И кто разрушил ее еще до прихода варваров? Последняя конвульсия движения племен в постминойский пе- риод датирована египетскими свидетельствами приблизительно 1200—1190 гг. до н. э. Это не был поход с целью грабежа. Скорее, это было переселение в поисках новых мест обитания. Среди пере- селенцев были как ахейцы, так и минойцы, смешавшиеся под на- тиском лавины дорийцев, хлынувших с европейского побережья Эгейского моря. Беженцы—огромное количество воинов и мир- ных жителей со скарбом своим и скотом—пешком, на повозках, на кораблях двинулись в континентальную Азию, а затем вдоль азиатского побережья на юго-восток, захлестнув, подобно волне прилива, сначала империю Хатти в Анатолии, а затем и Новое царство Египта. Египетские документы свидетельствуют, что под их натиском империя Хатти распалась, в то время как Новое цар- ство выстояло, приняв удар в большом сражении на границе ме- жду Палестиной и Египтом. Однако итог был один: переселенцы не смогли укрепиться на внутренних землях, а лишь образовали постоянные поселения на побережье. На северо-западном побере- жье разбитой империи Хатти они поселились в таких районах, как Эолия и Иония, ставших частью прародины эллинского обще- ства ^°. На северо-восточном побережье Нового царства Египта (которое, выжив, влачило жалкое существование), в районе, известном как Филистия (Палестина), переселенцы образовали колонию, ставшую частью прародины сирийского общества. На стыке равнины с горными районами беженцы из минойского мира встретили древнееврейских кочевников-евреев, словно ветром го- нимых из аравийской ничейной земли в сирийские провинции Но- вого царства Египта^. Ливанский горный хребет стал северной границей проникновения арамейских кочевников и защитил фини- кийцев, живших на побережье. Тем удалось выдержать нашествие филистимлян, и они научились полагаться на себя, утратив опору на египетский протекторат. Из этих элементов и возникло с тече- 62 нием времени новое общество, обнаруженное нами в основании исламского и названное «сирийским». Сирийское общество унаследовало от минойцев алфавит, а также вкус к дальним морским путешествиям. Последний при- вел к освоению Красного и Средиземного морей, а позднее—к открытию Атлантического океана "'. Тот факт, что обнаруживае- тся родство сирийского общества с минойским, представляется несколько удивительным. Скорее следовало бы ожидать, что универсальным государством у истоков сирийского общества бы- ла не талассократия Миноса, а Новое царство Египта и иудейский монотеизм был возрождением монотеизма Эхнатона^. Однако свидетельства не подтверждают ,такой зависимости. Не суще- ствует также данных, которые подтверждали бы сыновнее род- ство сирийского общества обществу империи Хатти. Наконец, нет никаких свидетельств, которые указывали бы на родство сирий- ского общества с более ранней империей шумеров и аккадцев "*. Культура общества, для которого эта империя была универсаль- ным государством, оставила глубокий след в истории стран и на- родов, входивших в нее. В течение семи веков после смерти Хам- мурапи аккадский язык продолжал оставаться Ищиа /гапса тор- говли и дипломатии во всей Юго-Западной Азии^. След этой культуры был одинаково глубоким и в Сирии, и в Ираке. В мане- рах и обычаях сирийского народа он прослеживался с XVI—до XIII в. до н. э., если верить древнеегипетским источникам. Однако в ходе дальнейшего исторического развития этот след не воспрои- зводился. Когда тьма, охватившая историю Сирии после мигра- ции 1200—1190 гг. до н. э., стала рассеиваться, исчез и след старой культуры. Клинопись стала вытесняться алфавитом, и позже о ней не вспоминали. Минойское влияние оказалось сильнее. Шумерское общество. Если обратиться к истокам индского об- щества, первое, что привлекает внимание,—это ведическая рели- гия, в которой легко прослеживаются отголоски возвышения ва- рваров как результат движения племен. Но нет и признаков рели- гии, созданной внутренним пролетариатом угасающего общества периода смутного времени. В этом случае варварами были арии, появившиеся в Северо- Западной Индии в начале индской истории, подобно тому как в начале эллинской истории в Эгее появились ахейцы. По анало- гии можно было бы ожидать, что у истоков индского общества также было некое универсальное государство, за пределами кото- рого на ничейной земле жили предки ариев, представляя собой внешний пролетариат. Удастся ли идентифицировать это универ- сальное государство и указать, где располагалась ничейная зе- мля? Мы, возможно, решим эту задачу, если предварительно най- дем ответы на следующие вопросы: откуда арии пришли в Ин- дию? И если они были выходцами из одного места, ожидала ли их различная судьба? Арии говорили на индоевропейском языке, а историческое рассредоточение этой языковой семьи—Европа, Индия и Иран— показывает, что арии, должно быть, пришли в Индию из Великой степи, через Гиндукуш, проделав путь из бассейна Окса и Яксарта до Инда и Ганга ^^. Древнеегипетские документы свидетель- ствуют, что в течение первой половины II тыс. до н. э.арии вышли из Великой степи в том ее месте, откуда 3000 лет спустя вышли тюрки. Арии предвосхитили тюрков планом своего расселения. Если некоторые арии (что известно из индийских источников) пересекли Гиндукуш и устремились в Индию, то другие прошли через Иран и Сирию и к началу XVII в. до н. э. были уже в Египте. На территории Египта, Сирии и, возможно, Месопотамии к тому времени сформировалась под властью варваров огромная импе- ^ рия, столь же беспредельная и эфемерная, как и империя Салади- ^ на "". Когда приблизительно в 1580 г. до н. э. гиксосы (так называ- 1 ли египтяне племена кочевников) были изгнаны из Египта их вас- '. салом, местным царем Фив, ставшим в результате основателем ' Нового царства Египта, другие мелкие правители продолжали по- ' клоняться арийским богам. Эти наследники гиксосов продолжали ' называть себя арийским именем «марьянни», т.е. люди^. '' Что было причиной арийского движения племен? Что вело их ', к Инду и Нилу? Ответим на вопрос вопросом. А что было причи- ^ ной переселения тюркских племен спустя 3000 лет? Что вело их те- ми же путями к тем же самым местам? Понимание общей законо- мерности дает ответ на более частные вопросы. Предки тюрков представляли собой внешний пролетариат сирийского общества, обитающий в зоне Великой степи вдоль северо-восточной грани- цы Багдадского халифата Аббасидов—универсального государ- . ства сирийского общества. Когда халифат пал, тюрки беспрепят- ственно устремились на его просторы, грабя и опустошая все на • своем пути. В состай халифата Аббасидов входили земли от Трансоксании до Египта, а также удаленная провинция в долине ; Инда, которая простиралась от верховьев Инда до Мултана^ и дальше. Путь к этой провинции лежал через Гиндукуш. Таким образом, политическая география халифата наглядно объясняет пределы расселения тюркских кочевриков. Они распространялись во всех направлениях, где не встречали серьезного сопротивления и где можно было поживиться. Дает ли нам это ключ к понима- нию процессов, имевших место 3000 лет назад? Очевидно, да. Анализ политической карты юго-западной Азии в первом столе- тии II тыс. до н. э. показывает, что к тому времени сформирова- лось универсальное государство, которое, как и халифат Аббаси- дов, управлялось из столицы Ирака, причем расширение террито- рии шло по тем же направлениям, что и при Аббасидах. Универсальным государством было Царство четырех четвер- тей мира, или Царство Шумера и Аккада, созданное примерно в 2298 г. до н. э.и восстановленное примерно в 1947 г. до н. э. амо- ритом Хаммурапи. Этой империи принадлежала Сирия за неско- лько веков до того, как она стала полем битвы между египтянами и хеттами. В период между падением империи Хаммурапи, после- довавшим за его смертью приблизительно в 1905 г. до н.э., и уста- новлением Нового царства Египта в XVI в. до н.э. в Сирии го- сподствовали арийские переселенцы, известные под именем гиксо- сов. Сирия стала для них опорной базой для завоевания Египта, что произошло в начале XVII в. до н. э. Следовательно, империя гиксосов возникла как арийское государство-преемник универ- сального государства Шумера и Аккада в Сирии. Однако, завое- вав Египет, страну, которая не входила в империю Шумера и Ак- када, представляя собой другое общество, государство- завоеватель утратило равновесие и само изменилось. Таким обра- зом политическая география империи Шумера и Аккада объяс- няет переселение части арийцев в Сирию. Можно ли аналогичным- путем объяснить миграцию арийцев в Индию? Существовала ли провинция империи в долине Инда, манившая к себе арийцев, по- добно тому как тюрко-сельджуков манили к себе богатства инд- ской провинции халифата Аббасидов? В принципе это вполне возможно. Провинция в долине Инда морским путем через Персидский залив была связана с политичен ским центром халифата Аббасидов в Ираке. Политический центр- империи Шумера и Аккада также находился в Ираке; ее поздней столицей был Вавилон, местоположения которого на Евфрате со- ответствовало местоположению Багдада на Тигре. Ранней столи- цей империи был Ур, который в III тыс. до н. э. был так же близкой к выходу из залива, как Басра—во II тыс. н.э.^ Известно, что шумеры были прекрасными мореплавателями. Разве маловероят- но, что, освоив воды залива, они сумели добраться и до дельты Инда? А если они открыли дельту, то почему бы им не подняться вверх по Инду и не образовать на новых землях свои колонии? В настоящее время в результате археологических исследований в Индской долине были обнаружены некоторые подтверждения- этих догадок. Раскопки в Мохенджо-Даро, проводившиеся археологическим . апартаментом правительства Индии, обнаружили материальные свидетельства древней культуры, тесно связанной с культурой шу- меров в Ираке. Сходство это не говорит, тем не менее, об абсо- лютном тождестве. Скорее оно напоминает сходство между ми- кенской и минойской культурами. • Объяснять это можно по- разному. Можно предположить, что индская культура, как и ми- кенская, представляла собой колониальный вариант культуры, изначально сложившейся где-то в другом месте—в данном слу- •' чае в бассейне Тигра и Евфрата. Можно попробовать отыскать здесь родственные отношения, предположив, что две культуры, в прошлом имеющие общего, но неизвестного ныне родителя, по- лучили возможность развиваться независимо одна от другой. Ар- хеологические раскопки выявили несколько культурных слоев; этот факт указывает, что длительность существования общин бы- 3 Заказ 38 65 ла весьма продолжительной. Сопоставление стратифицирован- ных объектов в Мохенджо-Даро с объектами, найденными в слоях Суз и Ура, позволяет предположить, что община в Мо- хенджо-Даро существовала приблизительно с 3250 до 2750 г. до н.э." Но увы. Археология и История говорят на разных языках, и перевод, надо сказать, не всегда точен. Поэтому продолжим цепь предположений. Если допустить, что Индская долина, в ко- торой сформировалась индская разновидность, или «сестра», шу- мерской культуры, вошла в состав империи Шумера и Аккада, то мы приблизимся к ответу на вопрос, почему одни племена пересе- кли Гиндукуш и пришли в Индию, тогда как другие устремились на запад в Сирию. Из наших допущений следует, что движение племен ариев и создание ведической религии были событиями ме- ждуцарствия, наступившего после падения империи Шумера и Ак- када, и что индское общество связано с обществом, к которому принадлежала империя, тем же образом и в той же степени, в ка- кой эллинское и сирийское общества связаны с минойским. Можно ли идентифицировать общество, в истории которого империя Шумера и Аккада была универсальным государством? Если мы начнем изучать предшественников этого универсального государства, то обнаружим следы смутного времени в уже знако- мой нам форме — в беспрерывной череде продолжительных и раз- рушительных войн. К периоду создания Ур-Енгуром универсаль- ного государства местные государства были столь истощены, что позволили захватить Ирак варварам, пришедшим с подножий Иранского нагорья,—гутеям (правили в Ираке приблизительно в2572—2517гг.дон.э.)". До наступления периода разрушительных войн был век роста, о чем свидетельствуют недавние раскопки Ура. Как далеко за пре- делы IV тыс. простирается этот период, мы пока не знаем. Какое же название можно дать рассматриваемому нами обще- ству? В названии универсального государства—империя Шумера и Аккада—есть ясное указание, что истоки общества следует искать в двух разных районах, населенных двумя различными на- родами, отличающимися друг от друга и происхождением, и ку- льтурой, и языком. Аккадцы говорили на языке семитской семьи, шумерский же язык не имел общих элементов с аккадским ни в словаре, ни в структуре. В эпоху универсального государства и предшествовавшего ему смутного времени оба народа были столь близки, что следовало бы назвать это общество «шумеро- аккадским». Однако если анализировать клинописные таблички, донесшие до нас тексты как на шумерском, так и на аккадском языках, можно обнаружить, что письменность первоначально предназначалась только для передачи шумерского языка и лишь позже была приспособлена и для аккадского. Адаптация осталась незаконченной, поскольку силлабический язык клинописи, пре- красно соответствующий агглюнативной структуре шумерского, не соответствовал консонантной структуре семитского языка ". История языка—это конспект истории общества, что подтвер- ждает и наш частный случай, ибо когда мы доходим до периода роста, то обнаруживаем, что авансцена прочно занята шумерами, аккадцы же толпятся на втором плане. Итак, если мы называем общество по его истокам, а не по периоду распада, мы должны на- звать данное общество «шумерским». Хеттское общество. Идентифицировав шумерское общество, двинемся теперь не в глубь истории, а к векам более поздним. Обратив внимание на междуцарствие, последовавшее за паде- нием шумерского универсального государства, можно обнару- жить, что движение племен в тот период не ограничивалось ми- грацией ариев из Великой степи в Сирию и Индию. Шумерское об- щество в ходе всей своей длительной истории оказывало культур- ное воздействие не только на запад, но, возможно, и на юго- восток через Персидский залив в Индскую долину. На северо- восток шумеры несли свою культуру через Иранское нагорье до закаспийских земель. Распространялось ее влияние и на северо- запад. Через Таврский хребет шумеры проникли на восточную ча- сть Анатолийского плато, впоследствии именуемую Каппадо- кией. В XXIV в. до н.э. Саргон Аккадский совершил военную экспедицию в Каппадокию в ответ на просьбу ассирийских куп- цов, осевших в стране, нр не нашедших общего языка с ее правите- лем ^. Глиняные таблички с клинописными деловыми докумен- тами, обнаруженные западными археологами в Каппадокии, до- казывают, что эти ассирийские поселенцы на северо-западе Тавра не только выжили, но и процветали. Как и Ассирия *, земли эти были включены во владения империи Шумера и Аккада во време- на династии Ура и, возможно, во время правления Хаммурапи. Когда после смерти Хаммурапи шумерское универсальное госу- дарство пало, его каппадокийские провинции были заняты варва- рами, пришедшими с северо-запада. А приблизительно в 1750 г. до н.э. правитель крупнейшего варварского государства- преемника в этой области, царь Мурсилис 1 из Хатти, организо- вал поход и разорил Вавилон, сбросив последнего потомка Хам- мурапи ^. Походы хеттов повторялись, сопровождаемые разбоем и гра- бежом, но политический вакуум, который они создали своим дви- жением в Ираке, был незамедлительно заполнен десантом других варваров—касситов из северо-восточных земель Иранского наго- рья. Касситы основали династию, правившую в Вавилоне с 1749 по 1173 г. до н.э. После катастрофы 1750—1749 гг. до н.э., кото- рая была последней конвульсией движения племен, сумрак вновь охватил историю целого региона, излучавшего когда-то культуру шумерского общества под эгидой универсального государства. * Ассирия (Ашшур) была самым северным городом-государством шумерско- го общества". Утрачены даже имена хеттских правителей в Каппадокии и кас- ситских правителей в Вавилонии середины XVII в.—начала XV в. до н.э. "" Мрак был развеян светом, шедшим из Египта. До нас дошли свидетельства о кампаниях Тутмоса III (прибл. 1480—1450 до н. э.), который вторгся в бывшие владения шумерского обще- ства, завоевав Сирию ^. И вновь начинают вырисовываться очер- тания двух обществ, нарождающихся в Юго-Западной Азии. Родина Одного из этих обществ находилась в Каппадокии, в бывших провинциях империи Шумера и Аккада и в смежных ей •аватолийских территориях. Это общество свободно заимствова- ло все Шумерское, однако вряд ли мы можем считать его сыновне- родственным шумерскому, потому что не существует никаких указаний на наличие вселенской церкви, объединяющей их. Дей- ствительно, более позднее общество усвоило и усердно практико- вало шумерскую систему гадания. Однако эта псевдонаука дол- жна рассматриваться как дитя магии, а не религии. В любом слу- чае это было следование традиции, увековеченной доминирую- щим меньшинством шумерского общества, а не продукт новой ре- лигии, созданной внутренним пролетариатом. Обратившись к ве- рованиям более позднего общества, мы не заметим существенно- го влияния шумерского пантеона и ритуала. Перед нами совер- шенно самобытная религия, истоки которой не прослеживаются достаточно четко. Из дошедших до нас письменных источников мы видим, что интересующее нас общество использовало поначалу клинопись, но затем пошло на создание собственного пиктографического пи- сьма, которое до сих пор является загадкой для ученых. Ранние клинописные записи свидетельствуют, что аккадский язык ис- пользовался не только для внутренних нужд, но и как средство дипломатического общения. Впоследствии аккадские и шумер- ские тексты были переведены по меньшей мере на пять местных диалектов, что явилось толчком для развития местной лите- ратуры. К тому времени, когда носители этих диалектов перешли с клинописи на пиктографическое письмо, завершилось лите- ратурное обособление нового, каппадокийского общества от шу- мерского общества ^^. Наличие множества языковых наречий соответствовало мно- .гоОбразию местных государств. Самым древним из этих языков был, пожалуй, хурритский язык, или хатти. В нем не обнаруживае- тся элементов, роднящих его с другими языками. Название Хатти было принято и одним из местных государств со столицей в горо- де Хаттусас (нынешний Богазкей). «Хатти», позже трансформи- ровавшееся в «хетты», встречается еще в Ветхом завете, поэтому будет вполне резонным именно из него вывести название для обо- значения общества, объединенного под эгидой империи Хатти. Судьбы хеттского общества предопределены историей импе- рии Кхатти. В XIV в. до н. э., когда НовОе царство Египта стало утрачивать контроль над своими владениями в Сирии, царь Кхат- ти Суппилулиумас 1 (прибл. 1380—1340 до н.э.), современник Аменхотепа IV Эхнатона (прибл. 1370—1352 до н.э.), не устоял перед искушением половить рыбку в мутной воде. Сосредоточив с помощью ловкой "комбинации силы и обмана высшую власть в Северной Сирии, Суппилулиумас на какое-то время возвысил Кхатти над Египтом. В Месопотамии он установил свою гегемо- нию над царством Митанни. Однако преемникам своим он оста- вил фатальное наследство. Вскоре последовала серия разрушите- льных войн между Кхатти и Египтом, в которой хеттская держава, обладающая менее твердой экономической основой, страдала бо- лее серьезно, чем ее противник. Постоянное перенапряжение сил изматывало общество. В 1278 г. до н.э. две державы заключили мир, разделив Сирию "°. Однако Кхатти не утратила устойчивой привычки к захватам. Она покорила всю Западную Анатолию вплоть до Эгейского моря. Эта последняя авантюра открыла путь для великого переселения народов в 1200—1190 гг. до н.э., кото- рое привело империю Кхатти к падению и погребло хеттское обще- ство в ее развалинах. Когда финикийцы и греки завершали освоение Средиземного моря, остатки хеттского населения попробовали вступить с ними в соревнование. Есть основание предположить, что именно хетты- колонисты преуспели в организации заморских поселений и впо- следствии получили на своей новой, итальянской родине новое имя —«этруски»^. Однако этот всплеск активности не смог про- будить погибшее общество к новой жизни. Переселенцы, правда, доказали свою восприимчивость к ассимиляции и безболезненно эллинизировались, тогда как хеттские общины, оставшиеся в Азии, были буквально стерты с лица земли ассирийцами. То, что осталось от некогда могучего общества, было впитано ара- меями—представителями сирийского общества. Вавилонское общество. В Западной Азии, в Иране, на бывшей родине шумеров, как мы уже упоминали, рядом.с хеттским обна- руживается еще одно общество. Если попробовать установить связь этого общества с шумер- ским по критерию религии, то нам никак не удастся обнаружить здесь вселенскую церковь, обязательную при наличии сыновне- отеческих отношений. Однако анализ религии этого общества по- казывает, что она во многом тождественна государственной рели- гии Шумера и Аккада времен аморитской династии Вавилона— религии, созданной не внутренним или внешним пролетариатом, а господствующим меньшинством. Вавилонский пантеон отражает образ жизни господствующего меньшинства шумерского общества того времени, подобно тому как олимпийский пантеон отражает жизнь и мировоззрение ва- рваров, захвативших в период междуцарствия минойский мир. И здесь отношения между богами представляют собой интерпре- тацию реальных политических коллизий, изложенных теологиче- ским языком. В вавилонской фазе империи Шумера и Аккада по- литическое объединение шумерского общества в универсальное государство со столицей в Вавилоне повлекло за собой подчине- ние всех других богов Мардуку—местному богу.Вавилона. В пер- иод правления Самсу-Илуны, непосредственного преемника Хам- мурапи, всемогущество Мардука было подтверждено отождеств- лением его с Энлилем Господом (Бел) Ниппура—богом, кото- рый в период шумерского смутного времени был наиболее почи- таем среди всех борющихся государств, каждое из которых пре- тендовало на исключительное право иметь у себя его святыню ^. Если обратиться к обществу, существовавшему в Ираке в XV в. до н. э., то можно заметить, что его религиозная система была заимствована из прошлого с минимальными изменениями, вызванными необходимостью адаптации к новым политическим условиям. Общество распалось на три государства—Вавилон, Ассирию и Элам,—и в каждом государстве местный верховный бог наделялся высшей властью. Имена других богов пантеона при этом не изменялись, сохранялось и количество их, и атрибутика, и сам ритуал. Первенство в пантеоне Вавилонии было отдано Мардуу-Белу, тогда как в Ассирии место верховного божества за- нял ассирийский бог Ашшур. Однако во всех других отношениях религии Вавилона и Ассирии были идентичны и копировали рели- гию шумерского универсального государства последней фазы. В мирской жизни мы, тем не менее, обнаруживаем некоторые существенные перемены. Например, главными структурными образованиями общества стали не города-государства, как это было с самого начала шумерской истории вплоть до упадка импе- рии Шумера и Аккада, а более широкие политические объедине- ния, включавшие в себя ряд городов, лишенных политической ин- дивидуальности. Произошли перемены и в языковой сфере. Шу- мерский язык, постепенно уступавший место аккадскому, но про- должавший употребляться до окончательного распада шумерско- го универсального государства, теперь оказался мертвым. Одна- ко его продолжали старательно изучать, ибо овладение аккадс- ким семитским языком и клинописью представлялось невозмож- ным без знания шумерского классического языка. В Вавилонии и Ассирии аккадский язык по-прежнему широко использовался в общественной и личной корреспонденции. С другой стороны, по- литическая независимость Элама, где аккадский язык был ранее столь же широко распространен, как и в Ираке, стала выражаться и через утверждение нового местного языка, первоначально имев- шего статус диалекта ^^. Перемены в жизни общества были весьма значительны. Тем не менее, взяв преемственность в религиозной жизни в качестве кри- терия, нельзя не усомниться в том, что данное общество приходи- лось сыновним шумерскому. Причина этих сомнений прямо про- тивоположна той, что не позволила нам установить родственную зависимость между шумерским и хеттским обществами, где связь была слишком слаба, чтобы можно было говорить об отечески- сыновних отношениях. В случае же с Вавилоном отношения, на- против, представляются слишком интимными. Мы не можем ут- верждать, что общество, обнаруженное в Ираке в более поздний век, сыновне-родственно шумерскому, ибо нет уверенности, что оно не идентично ему. Возможно, это всего лишь тщетная попыт- ка шумерского общества возродить себя и свою историю, бес- плодная проба сил на исторической сцене, предпринятая после то- го, как спектакль окончен и опущен занавес. К проблеме идентич- ности нам еще предстоит обращаться не раз. И было бы проще решать ее, если бы нынешнее описание обществ было завершено. Пока же без каких-либо предубеждений обратимся к обществу, обнаруженному в Ираке в XV в. до н. э„ как к отдельному пред- ставителю обществ данного вида. Назовем это общество «вави- лонским». В истории Вавилона—эпилоге шумерской истории—было одно необыкновенное событие: милитаризация Ассирии. Когда империя Шумера и Аккада пала и варвары хлынули на ее зем- ли (арии—с одной стороны, хетты—с другой и касситы—с тре- тьей), Ассирия осталась единственным островком шумерского мира, сумевшим сохранить независимость. Сверхчеловеческими усилиями ассирийцы сдерживали натиск захватчиков. Тяжкое испытание это длилось несколько веков. И хотя они так и не были побеждены, впоследствии им пришлось испить горькую чашу до дна. Ассирийское государство вышло из выпавших на его долю испытаний как закаленный стальной клинок, но клинок, раз ис- пробовав крови, вновь и вновь требует кровопролития. Воин- ственность Ассирии стала проклятием сирийского общества в период смутного времени. Но не меньшие беды милитаризм Ас- сирии принес ей самой. Постоянное противоборство с Вавилонией достигло кульминации в Столетней войне VII в. до н. э. ""•, в кото- рой Вавилон пал, чтобы затем воскреснуть, а Ниневия—чтобы исчезнуть навсегда. Последний великий подвиг Ассирии состоял в разрушении Элама, а Вавилония получила тогда столь жестокий удар, что не просуществовала после своей победы и столетия. По- следний оплот вавилонского мира потерял независимость в 538 г. до н. э., когда Кир вошел в Вавилон. И хотя империя Ахеменидов управлялась из Вавилона и Суз (Сузы, столица Элама, были од- ним из трех великих городов вавилонского мира), высшим ее на- значением было служить универсальным государством сирийско- го, а не вавилонского общества. В течение пяти столетий вавилон- ское общество постепенно исчезло. К началу христианской эры его уже не существовало. Андское общество. Исследуя мертвые общества, мы не каса- лись пока тех из них, которые не оставили после себя ни живых преемников, ни реликтов и которые известны нам исключительно по литературным и археологическим памятникам. В настоящее время известно два таких общества Нового Све- та. Оба были поглощены западным обществом в ходе завоеваний XVI в. В тот период в Старом Свете шел процесс объединения арабского общества с иранским, в результате чего образовалось нынешнее единое исламское общество. К началу испанской экспансии одно из местных обществ Нового Света занимало Цен- тральную Америку от бассейна мексиканских озер до полуостро- ва Юкатан. Другое общество занимало андское нагорье с приле- гающими к нему долинами в узкой вытянутой с севера на юг зоне между нынешней Колумбией и северо-восточными границами Чили, захватывая северо-западную часть Аргентины. В столь раз- нообразном ландшафте—пампасы на юге и тропические леса в бассейне Амазонки на востоке — андское общество не могло со- хранить единую сущность. Наше знание об этих двух обществах проистекает частично из данных археологических раскопок, а также опирается на литера- турные свидетельства, оставленные испанскими конкистадорами или членами покоренных общин и сделанные еще до того, как тра- диция местных обществ была уничтожена вместе с самими этими обществами. К тому времени, когда естественный ход историче- ского развития был прерван воздействием внешних разрушитель- ных сил, андское общество перешло уже из периода смутного вре- мени в период универсального государства, а центральноамери- канское общество переживало последние конвульсии смутного времени. Андским универсальным государством была империя инков, которая к тому времени безраздельно властвовала над местными государствами, объединив все земли андского общества, за ис- ключением северной оконечности плато за пределами Кито. На всей территории, подвластной инкам, царил единый порядок и за- кон. В результате нападения испанцев империя инков пала^. Образовалось другое универсальное государство, получившее на- звание испанское вице-королевство Перу"". Центральноамериканским универсальным государством была ацтекская империя Теотиуакан^. Консолидация земель под эги- дой этого государства началась приблизительно в 1375 г. н.э., причем войны велись столь кровопролитные и разорительные, что сравнить их можно разве что с походами ассирийцев. Когда появились испанцы, во всем центральноамериканском мире оста- вался единственный еще не опустошенный ацтеками город. Это был город-государство Тлашкала, жители которого избежали гц^ бели от ацтеков только ради того, чтобы стать жертвами испан- ских завоевателей. Заключив союз с уцелевшими тлашкальцами, испанцы сбросили ацтеков. Победители полагали, что повержен- ное государство ацтеков трансформируется в местное централь- неамериканское универсальное государство наподобие испанско- го вице-королевства Мехико ^^. Пытаясь ретроспективцо осмыслить историю обществ Нового Света, обратимся для начала к истории андского общества, взяв за точку отсчета момент испанского завоевания. К 1530 г., году своего катастрофического падения, империя ин- ков уже в течение ста лет выполняла функции андского универса- льного государства. Империя инков доказала свое право на зва- ние универсального государства покорением царства Чиму, кото- рое было не просто одной из величайших держав, андского мира, но и прародиной андской культуры. Таким образом, завоевание инками в XV в. Чиму установило политический союз между самы- ми старыми и самыми молодыми структурами андского обще- ства. Кроме того, оно завершило оформление политического со- юза между обитателями долин побережья и горных районов ма- терика, которые различались и культурно, и физически. Объеди- ненные под властью инкоз, они образовали единый апдский мир. Именно поэтому завоевание Чиму можно считать фактом эпоха- льной важности, завершившим процесс создания андского уни- версального государства. Победа в этой войне стала высшей точ- кой в судьбе инки Пачакутека, а поскольку Пачакутек правил при- близительно с 1400 по 1448 г., мы не погрешим против истины. если будем датировать процесс аннексии Чиму примерно 1430 г. Следовательно, к 1530 г. универсальное государство существова- ло в андском мире около ста лет. Завоевание и аннексия Чиму—это кульминация, но непредел андской истории. Процесс строительства империи качался при- мерно за три столетия до этого взлета, во времена правления Льо- ке Юпанки (прибл. 1140— -1195) и Майка Капак (прибл. 1195-- 1230). Эти два инки заложили основание империи, аннексировав земли в бассейне озера Титикака и присоединив их к Куско, кото- рый издавна принадлежал их предкам. Они расширили свои владения вплоть до крайней южной линии перуанского побе- режья. Все возраставший милитаризм, который сопровождал строительство империи, был симптомом смутного времени, начавшегося между 900—1100 гг. и исчерпавшего себя к концу ХУв.^ Если мы обратимся к первоистокам андского смутного време- ни, то заметим на историческом ландшафте несколько специфиче- ских черт. Мы видим, что период смутного времени и в горах, и в прибрежной долине наступил одновременно и что оба эти района играли заметные исторические роли уже в век роста. На- конец, мы видим, что власть Нагорья над Долиной, достигшая своего зенита с расцветом универсального государства, не была изначальной. Археологические данные свидетельствуют, что андская культу- ра берет свое начало в двух районах—Чиму и Наска--и что именно здесь зародился творческий импульс, давший толчок со- зидательной работе, продолжавшейся в течение первых пяти ве- ков н. э. Искусство раннего Чиму, дошедшее до нас в красочной керамике, в гармонии и пластике изображения человеческого те- ла, достойно сопоставления с искусством ранних эллинов. В тот период обитатели Долины находились на более высокой ступени культурного развития, нежели жители гор. Вплоть до VI в. кон- такты и конфликты жителей Долины с жителями гор служили ку- льтурному обогащению горцев и являлись стимулами творческо- го роста их. Затем наступил относительно короткий период в раз- витии андской культуры, когда Нагорье не только достигло пер- венства в культуре, и особенно в архитектуре, но и стало лидиро- вать в политике и даже превзошло соседей в воинском искусстве. Выдающимся памятником андской истории и свидетелем былого расцвета является горный город Тиауанако на юго-восточном краю озера Титикака, огромные каменные плиты которого до сих пор с успехом противостоят суровому климату. Но вслед за этим периодом шло время всеобщих раздоров, так называемое смут- ное время. Нагорье, где культура имела менее глубокие корни и история которого была значительно короче, страдало сильнее. После наступления смутного времени культурный уровень жите- лей Нагорья пал настолько, что, пожалуй, достиг первоначаль- ного примитивного состояния, тогда как в Долине эта же ситуа- ция привела к возрождению в XI и XII вв. Таким образом, Доли- на в период смутного времени еще раз подтвердила свое культур- ное превосходство и уже никогда не отдавала пальму первен- ства в этой области Нагорью—даже в те времена, когда воен- ный и политический гений инков включил Долину в каркас андс- кого универсального государства. Юкатанское, мексиканское и майянское общества. Централь- неамериканская история в сравнении с андской представляется более сложной, ибо к моменту испанского завоевания там сложи- лось два отчетливо выраженных центра: Мексиканское нагорье и полуостров Юкатан. Более детальное исследование открывает тот факт, что эти центры соответствуют прародинам двух некогда самостоятельных обществ, которые соответственно можно на- звать «юкатанским» и «мексиканским». Юкатанское общество было покорено мексиканским на рубеже XII и XIII вв. н.э. ^° За- воевание Юкатана произошло, как полагают, из-за того, что ме- жду городами-государствами юкатанского мира разгорелась ме- ждоусобная война, в которой использовались мексиканские наем- ники. Война измотала местные государства и сделала бывших наемников господами. Война явилась несомненным признаком того, что юкатанское общество вступило в смутное время, и есть свидетельства, что после объединения юкатанского общества с мексиканским в единое центральноамериканское смута лишь увеличилась и охватила все стороны социальной жизни. К середи- не XV в. кризис поразил всю Центральную Америку. Развязка на- ступила с установлением ацтеками универсального государства, что совпало с приходом испанских завоевателей. Рассмотрев ход истории в глубь времен, начиная от смутного времени, мы обнаружим, что связь между юкатанским и мекси- канским обществами аналогична связи между арабским и иран- ским. Появившись в разны» местах в период междуцарствия, ко- торый датируется приблизительно 690—990 гг., оба эти общества имели в своей основе универсальное государство, вобравшее в себя более древние общества. Универсальным государством бы- ла так называемая Первая империя майя, которая после более чем двухсотлетнего периода расцвета неожиданно и стремительно рухнула к концу VII в. ^^ Великие города этой империи, располо- женные в стране дождей к югу от-Юкатана (в настоящее время территория Гватемалы и Гондураса), были без видимых причин покинуты обитателями. Заросшие тропическим лесом, города эти обнаружены недавно западными археологами. Большая часть их населения перебралась на север, на Юкатан, представлявший со- бой колониальный отросток владений более старого общества, а юкатанское общество, возникшее здесь Ь период междуцар- ствия, было результатом творчества местных иммигрантов. Что касается причин катастрофы, относящейся к более раннему перио- ду в истории этого общества, при современном состоянии наших знаний можно лишь отметить, что победа тропического леса над творением рук человека, по всей видимости, есть следствие траге- дии, а не ее причина, поскольку нет никаких признаков резких кли- матических изменений, которые могли бы заставить обитателей этих мест столь поспешно покидать города. Возможно, здесь, как и в ряде других случаев, катастрофа связана с самой человеческой деятельностью, но пока нет археологических свидетельств об ее природе и характере. Имеющиеся данные позволяют лишь пред- положить, что Первая империя майя не была разрушена в резуль- тате войны или революции. Предлагались различные объяснения этого феномена: национальный декаданс, эпидемия, землетрясе- ния, междоусобная война или иноземное вторжение, а возможно, и оба эти обстоятельства, климатические изменения, истощение почвы, религиозные или другие предрассудки ^. Из этих причин наиболее вероятными представляются последние две. Действите- льно, это древнее общество казалось необычайно миролюбивым. Свидетельства того, что и здесь было развито военное искусство, можно обнаружить лишь на северо-западной границе его владе- ний, где общество постоянно сталкивалось с варварами-соседями, представлявшими мексиканский мир'^. Из искусств это обще- ство отдавало предпочтение астрономии, что нашло свое выраже- ние в системе хронологии, изумительно точной в вычислениях и тщательной в записях, а также каллиграфии, представляющей собой гротескное пиктографическое письмо на камне, которое за- падным ученым еще предстоит расшифровать^^. Народ, кото- рый создал это общество, назывался «майя», поэтому и общество можно назвать «майянским». Каковы были отношения между майянским, юкатанским и мексиканским обществами? Если в качестве критерия взять на- ли не или отсутствие вселенской церкви, то не находит подтвер- ждения предположение, что юкатанское и мексиканское общества сыновне родственны майянскому. С аналогичной ситуацией мы сталкивались при определении родства между шумерским и вцви- лонским обществами. В эпоху майянского универсального госу- дарства не наблюдается заметного религиозного движения, кото- рое можно было бы интерпретировать как возникновение вселен- ской церкви, создаваемой внутренним пролетариатом, тогда как религиозная практика правящего меньшинства майянского обще- ства вылилась в подробную эзотерическую систему. Эта система была передана юкатанскому и мексиканскому обществам прибли- зительно таким же образом, каким шумерское правящее мень-' шинство повлияло на правящее меньшинство Вавилона. Един- ственное различие, кажется, заключается в том, что мексиканское общество не смогло сохранить в чистоте майянское духовное на- следие, опростив и вульгаризировав его и даже вернувшись к ри- туалу жертвоприношения^. Вообще судьба религии майя на мексиканских алтарях напоминает судьбу шумерской религии у ассирийцев. Если рассмотреть вопрос в аспекте географическом, то удален- ность юкатанского и мексиканского обществ от прародины обще- ства майя сопоставима с удаленностью хеттского общества от шумерского. В то время как на родине майя общество должно было боро- ться с изобилием дождей и растительности, на Юкатане и на пло- скогорье не хватало воды, а растительность была скудна. Юка- танское общество оказалось на краю империи майя, мигрируя в поисках условий жизни, а мексиканское — пришло из «ничейной земли» за границами империи. В этом плане исторической парал- лели не просматривается, ибо родина Вавилона совпадала с роди- ной шумерского общества. Египетское общество. Наконец, остается еще один представи- тель обществ этого вида, проживший исключительно длинную жизнь и не имевший, по-видимому, в своей истории ни отеческого, ни сыновнего родства. Общество это возникло в нижней долине Нила между его первым порогом и Средиземным морем в IV тыс. до н.э. и умерло в V в. н.э. ^°", просуществовав, таким образом,. втрое дольше, чем существует современное западное общество. Египетское общество, насколько мы можем об этом судить, не оставило в современном мире преемников. Бессмертие этого об- щества запечатлено в камне. Пирамиды—эти неодушевленные свидетели жизни своих создателей, противостоящие разрушите- льным силам Времени уже четыре или пять тысячелетий,— возможно, будут играть свою роль Атлантов еще на протяжении сотен тысяч лет. Может быть, они простоят дольше, чем прожи- вет Человечество, и в мире, где не останется ни чувств, чтобы вос- принять их, ни разума, чтобы их понять, они будут продолжать свНДЁтеяьсТвовать о египетском обществе, которое й^ейздалЬ: ведь оно было «прежде, нежели был Авраам». ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ ОБЩЕСТВ ДАННОГО ВИДА В предыдущем исследовании было описано шесть представи- телей вида—пять живых и один мертвый, а также две груйпы ре- ликтов. Более детальный анализ выявил еще тринадцать предста- вителей. Таким образом, нами было идентифицировано девятнад- цать обществ: западное, православное, иранское и арабское (в на- стоящее время они входят в исламское), индуистское, дальнево- сточное, эллинское, сирийское, китайское, минойское, шумерское, хеттское, вавилонское, андское, мексиканское, юкатайское, ма- йянское и египетское. Исследуя основания каждого отдельного общества, в одних случаях мы обнаруживаем, что оно состоит в сыновнем родстве с более древним обществом благодаря нали- чию вселенской церкви. В других случаях такая связь не просма- тривается. Итак, мы определили, что вселенская церковь является основным признаком, позволяющим предварительно классифи- цировать общества одного вида. Другим критерием для класси- фикации обществ является степень удаленности от того места, где данное общества первоначально возникло. Сочетание этих двух критериев позволяет найти общую меру для размещения обществ на одной шкале, с тем чтебы определить место каждого из них в непрерывном процессе развития. Попытка классификации по критерию религии выстроила сле- дующий ряд: во-первых, общества, которые никак не связаны ни с последующими, ни с предшествующими, обществами; во- вторых, общества, никак не связанные с предшествующими, но связанные с последующими обществами; в-третьих, общества, связанные с предшествующими, но менее непосредственной, ме- нее интимной связью, чем сыновнее родство через вселенскую церковь, связью, обусловленной движением племен; в-четвертых, общества, связанные через вселенскую церковь с предшествую- щим обществом сыновними узами; в-пятых, общества, связанные с предшествующими связью более глубокой, чем отечески- сыновняя, а именно: через передаваемую с незначительными из- менениями или вообще без них организованную религию правя- щего меньшинства. Внутри группы родственно связанных об- ществ можно различить две подгруппы в зависимости от того, принадлежит ли источник творческой силы внутреннему пролета- риату отеческого общества, создавшего универсальную церковь, или же этот источник чужеродного происхождения. Первоначаль- ная классификация дает следующие результаты: Общества полностью независимые египетское андское ^ Общества, родственно связанные китайское минойское шумерское майянское Общества инфрааффилированные индское (?) * хеттское сирийское эллинское (?)** Аффилированные общества 1 (сыновне родственны с помощью церкви чужеродного проис- хождения, игравшей роль куколки) западное православное ' дальневосточное Аффилированные общества II (сыновне родственны с помощью церкви местного происхо- ждения, игравшей роль куколки) иранское арабское индуистское Супрааффилированные общества вавилонское юкатанское мексиканское Выстраивая классификацию по территориальному признаку, что применимо только к родственно связанным обществам, мо^ жно выделить следующие подгруппы: во-первых, общества, 'пра- родина которых не совпадает полностью с территорией предше- ствующего отеческого общества; во-вторых, общества, границы которых в общем совпадают с границами универсального госу- дарства отеческого общества; в-третьих, общества, территория которых полностью включена в территорию отеческого общества (см. табл. 1). * Если допустить, что индская куЛьтура была ответвлением шумерской куль- туры распространенной шумерским универсальным государством, и представля- ла собой магнит, который привлек движение племен ариев в Индию из Евразий- ской степи. Если же это предположение неверно, то индское общество следует от- нести к предыдущей группе несвязанных обществ. ** Если предположить, что мистерии и орфическая церковь были рудиментами вселенской церкви, созданной внутренним пролетариатом предшествовавшего ми- ноиского общества. Если же эта точка зрения неверна, то есть мистерии и орфизм следует считать вселенской церковью, то эллинское общество относится к группе аффилированных обществ. Таблица 1 Сыновне родственное общество Отечески родственное общество несовпадающее частично совпадающее полностью совпадающее с самой широкой с прародиной областью Китайское дальневосточ- дальневосточное ное в Корее и Японии (основное) Минойское Шумерское сирийское индское + эллинское вавилонское ' хеттское Майянское мексиканское юкатанское Индское Сирийс^ре Эллинское православное иранское западное индуистское арабское православное христианское в России христианское (основное) вавилонское * Итак, попытаемся обобщить результаты и вывести единую классификацию. Получается следующая последовательность: египетское + андское китайское + минойское + шумерское + майянское сирийское индское + хеттское + эллинское западное православное христианское (в России) + дальневосточное (в Корее и Японии) православное христианское (основное) + дальневосточное (ос- новное) иранское арабское + индуистское мексиканское юкатанское вавилонское, В результате этих классификационных операций количество об- ществ увеличилось с девятнадцати до двадцати одного (право- славное христианское общество и дальневосточное распались на- двое в соответствии с местонахождением). СРАВНИМОСТЬ ДАННОГО ВИДА Различие между цивилизациями и примитивными обществами. Рассмотрев и идентифицировав двадцать одно общество одного вида, в числе которых находится и западное общество, предвари- * Родина вавилонского общества совпадала с Шумером + Аккадом + Асси- рией + Эламом, хотя Элам и Ассирия фактически не были родиной шумерского общества, а лишь включались в его владения на самой ранней ступени. тельно -классифицировав их на основании определенных крите- риев, перейдем наконец к исследованию собственно истории, а именно к сравнительному анализу процесса генезиса, роста, над- лома и разложения; возникновения и падения универсальных го- сударств, вселенских церквей, героических эпох; контактов между цивилизациями во времени и пространстве. Прежде чем присту- пить к исследованию, было бы целесообразно дать предваритель- ный ответ на возможную критику, в частности по вопросу о том, сравнимы ли зафиксированные нами 21 общество между собой. Их сопоставимость можно проверить по нескольким параметрам. Первый и самый простой довод против сравнимости данных обществ может быть сформулирован следующим образом: эти общества ничто не объединяет, кроме лишь того, что они пред- стают как «интеллигибельные поля исторического исследования», образуя род, вбирающий в себя 21 общество одного вида. Обще- ства »Т0го вида принято называть «цивилизациями», чтобы отли- чить их от «примитивных обществ», которые также представляют собой «интеллигибельные поля исторического исследования» в тем смысле, в каком этот термин был ранее определен нами. Число известных цивилизаций невелико. Нам удалось выде- лить только 21 цивилизацию, но можно предположить, что более детальный анализ вскроет значительно меньшее число полностью независимых цивилизаций—около десяти. Известных примитив- ных обществ значительно больше. В 1915 г. западные антрополо- ги Хобгауз, Уэлер и Гинзберг, намереваясь провести сравнитель- ное изучение примитивных обществ и ограничив себя только теми из них, сведения о которых были достаточно полны и достовер- ны, составили список приблизительно 650 таких обществ. Почти все общества, приведенные в списке, были к тому времени живы *. Однако сравнивать цивилизацию с примитивным обществом —. это все равно, что сравнивать слона с кроликом. Примитивные общества обладают сравнительно короткой жи- знью, они ограничены территориально и малочисленны. Жизнь цивилизаций, список которых едва достигает двузначного числа, наоборот, «более продолжительна, они занимают обширные тер- ритории, а висло людей, охватываемых цивилизациями, как пра- вило, велико. Они имеют тенденцию к распространению путем подчинения и ассимиляции других обществ — иногда обществ со- бетасиного вида, но чаще всего примитивных обществ. Жизнь примитивных обществ, подобно жизни кроликов, часто завершае- тся насильственной смертью, что особенно неизбежно при встрече их с цивилизациями. Что касается численного неравенства, то, если бы можно было составить перепись населения всех живых цивилизаций, мы обнаружили бы, что каждая из цивилизаций- левиафанов'"" объединяет в себе большее число людей, чем все примитивные общества, вместе взятые, со времен появления чело- * См.: НоЬЬаивеЬ.Т., \УЬее1егО.С.,С1п8ЬегеМ.ТЬеМа1епа1Си11иге ап<3 8ос1а1 1115(114110115 оГ1Ье 8ипр1ег Реор1ех: Ап Ейау ш Согге1а1юп. ЬопДоп, 1915. веческого рода. Впрочем, подсчеты такого характера не входят в сферу наших интересов. Объект данного исследования не люди, а общества, и поэтому отметим лищь, что при сравнении числа известных цивилизаций с числом известных примитивных об- ществ последних оказывается несопоставимо больше. Ложность концепции «единства цивилизации». Ответив на воз- ражение, согласно которому цивилизации слишком разнородны для сравнения, ответим на прямо противоположное ему, но также допустимое возражение, что цивилизации, будучи однородными, по сути тождественны, и мы фактически имеем дело не с двадца- тью одной цивилизацией, а только с одной-единственной. Циви- лизация эта уникальна, и ее не с чем сравнивать. Этот тезис о «единстве цивилизации» является ложной концепцией, весьма популярной среди современных западных историков, мышление которых находится под сильным влиянием социальной среды. Одна из причин, породивших это заблуждение, заключается в том, что современная западная цивилизация распространила свою экономическую систему по всему миру. За экономической унификацией, которая зиждется^ на западном основании, последо- вала и политическая унификация, имеющая то же основание и за- шедшая почти столь же далеко. Несмотря на то, что политическая экспансия западного мира в наши дни не столь очевидна и насту- пательна, как экспансия экономическая, тем не менее около 60— 70 государств современного мира, включая также существующие незападные государства, в настоящее время оказались членами (в разной степени включенности) единой мировой системы госу- дарств с единым международным правом. Западные историки преувеличивают значимость этих явлений. Во-первых, они считают, что в настоящее время унификация мира на экономической основе Запада более или менее завершена, а значит, как они полагают, завершается унификация и по другим направлениям. Во-вторых, они путают унификацию с единством, преувеличивая таким образом роль ситуации, исторически сло- жившейся совсем недавно и не позволяющей пока говорить о со- здавши единой Цивилизации, тем более отождествлять ее с запад- ным обществом. Западное общество провозглашается, тем не менее, цивилиза- цией уникальной, обладающей единством и неделимостью, циви- лизацией, которая после длительного периода борьбы достигла наконец цели—мирового господства. А то обстоятельство, что ее экономическая система держит в своих сетях все человечество, представляется как «небесная свобода чад Божиих». Тезис об унификации мира на базе западной экономической системы как закономерном итоге единого и непрерывного процес- са развития человеческой истории приводит к грубейшим иска- жениям фактов и к поразительному сужению исторического кру- гозора. . Во-первых, подобный взгляд на современный мир следует ограничить только экономическим и политическим аспектами со- циальной жизни, но никак не распространять его на культуру, ко- торая не только глубже первых двух слоев, но и фундаментальнее. Тогда как экономическая и политическая карты мира действите- льно почти полностью «вестернизированы», культурная карта и поныне остается такой, какой она была до начала западной эко- номической и политической экспансии. Как наши историки умуд- рились, глядя, не видеть? Сколь плотны их шоры, мы поймем, проанализировав английское слово «пакует (туземцы) и соответ- ствующие ему слова в других европейских языках. В описании европейцами туземцев превалирует местный коло- рит, экзотика. Жители Запада воспринимают туземцев как часть местной флоры и фауны, а не как подобных себе людей, наделен- ных страстями и имеющих равные с ними права. Им отказывают даже в праве на суверенность земли, которую они занимают. Во-вторых, догма «единства цивилизации» заставляет истори- ка игнорировать то, что непрерывность истории двух родствен- ных цивилизаций отличается от непрерывности двух последовате- льных глав историй одной цивилизации. Не считаясь с этим раз- личием, историки начинают рассматривать эллинскую историю как одну из глав истории западной цивилизации (которую они уже безоговорочно отождествили с Цивилизацией). Под этим же углом зрения рассматривают и историю минойского общества. Таким образом, три цивилизации объединяются в одну, а история единственной Цивилизации оказывается выпрямленной в линию, нисходящую от всеобъемлющей современной западной цивилиза- ции к примитивному обществу неолита, а от неолита через верх- ний и нижний слои материальной культуры палеолита—к дои- сторическим предкам Человека. В-третьих, они попросту игнорируют этапы или главы исто- рии других цивилизаций, если те не вписываются в их общую кон- цепцию, опуская их как «полуварварские» или «разлагавшиеся» или относя их к Востоку, который фактически исключался из истории цивилизации. Наконец, они совершенно не учитывают наличия других цивилизаций. Православное христианство, напри- мер, либо считается частью западного христианства, что можно вывести из названия, либо изображается временным наростом на теле западного общества. Православное христианство, по этой версии, зародившись, служило оплотом западного общества в бо- рьбе с Востоком. Исчерпав свои функции, нарост этот атрофиро- вался и исчез, подобно тому как у головастика отваливаются жа- бры и хвост на стадии превращения его в лягушку. Что же касае- тся трех других незападных цивилизаций—исламской, индуист- ской и дальневосточной,—они вообще отвергаются как «тузем- ные» по отношению к колеснице западного общества. С помощью таких прокрустовых рамок тезис о «единстве ци- вилизации» сохраняется и по сей день. В сравнении с периодом жизни отдельного индивида период жизни цивилизации столь огромен, что нельзя и надеяться измерить его кривую, пока не окажешься на достаточном удалении. А получить эту перспективу можно, только исследуя умершее общество. Историк никогда не сможет полностью освободиться от общества, в котором живет он сам. Иными словами, брать на себя смелость утверждать, что ныне существующее общество—итог человеческой истории,— значит настаивать на правильности вывода, исключив возможно- сть его проверки. Но так как подобные эгоцентрические иллюзии свойственны были людям всегда, не стоит искать в них научную доказательность. Смех—лучшее лекарство, так давайте увидим, сколь смешно выглядит «англосаксонская манера» при встрече с другим наро- дом. Вот, например, отрывок из официального письма, которое было передано философски настроенным императором Цзяньлу- ном британскому посланнику для передачи его патрону, слабоум- ному королю Британии Георгу 111^ в 1793 г.: «Ты, о король, живешь за пределами многих морей; тем не менее, движимый смиренным желанием способствовать благу нашей цивилизации, ты направил миссию со своим верноподданническим посланием... Я обнаружил в нем благородное самоуничижение, заслуживаю- щее высокой похвалы. Учитывая тот факт, что твой Посол и пред- ставитель проделали длинный путь с меморандумом и дарами, я оказал им высочайшую честь, разрешив присутствовать на при- еме. Чтобы показать им свою благосклонность, я устроил в их че- сть обед и щедро одарил их... Что же до твоей просьбы аккредити- ровать их при моем небесном Дворе с целью контроля над тор- говлей с Китаем, то она противоречит практике моей Династии и едва ли выполнима... Если даже, как ты утверждаешь, почтение к нашей Божественной Династии вселяет в тебя желание ознако- миться с нашей цивилизацией, то церемонии и законы наши на- столько отличаются от ваших, что, если даже твой посланник и усвоит что-либо из них, ты все равно не сможешь привить их на твоей чужой для нас почве. Поэтому, как бы ни был твой послан-- ник учен, ничего из этого не выйдет. Управляя всем миром, я пре- следую одну цель, а именно: сохранить благое правление и выпол- нить долг перед Государством. Чужие и дорогостоящие цели меня не интересуют. Если я распорядился принять посланные то- бой подарки, о король, то сделал это лишь потому, что они при- сланы издалека. Царственная добродетель нашей Династии про- никла во все страны Поднебесной, и цари всех народов шлют нам свои дары по суше и по морю. У нас есть все, и это может свидете- льствовать твой посол. Я не придаю особого значения вещам экзотическим или примитивным, и в товарах твоей страны мы не нуждаемся» *. *\УЬНе А. Р. СЫпа ап(1 Роге^п Ро^еге. 1.оп(1оп, 1927, р. 41. 83 Эгоцентрическая иллюзия в западном сознании укрепляется ложным понятием «статичного Востока», что включает ислам, индуизм и дальневосточную цивилизацию, объединенные с помо- щью неописательного эпитета «ориентальный». Такое понятие предполагает, что все эти цивилизации отличаются от западной, но проводить различия между-ними и умершими цивилизациями неправомерно, кроме, быть может, эллинской и минойской. В дей- ствительности у ислама меньше общего с индуизмом или дальне- восточной цивилизацией, чем с православным и западным хри- стианством, тогда как пропасть, отделяющая западную цивилиза- цию от индуизма и дальневосточной цивилизации, не столь вели- ка, как это предполагается. Что же касается умерших цивилиза- ций, то у нас нет никаких свидетельств относительно того, что За- пад или не Запад каким-либо образом связан с египетской цивили- зацией, и совершенно очевидно, что ни одна из названных цивили- заций не связана с четырьмя погибшими цивилизациями Нового Света. Таким образом, концепция рассыпается при одном лишь прикосновении, и приходится только удивляться, как могла полу- чить распространение столь вульгарная ошибка. Видимо, потому, что она основана на смешении общего и частного. Во-первых, западные исследователи незападных обществ, нахо- дясь под влиянием собственной социальной среды, сосредоточили свое внимание на политическом аспекте, поскольку это наиболее важная сторона жизни западного общества. История восточных обществ являет собой картину неизменного неограниченного де- спотизма. Однако это в значительной мере иллюзия; и западные исследователи могли бы это понять, если бы они более тщательно изучали незападную политику, даже не слишком углубляясь в историю. И если бы им удалось сквозь пелену политических от- ношений рассмотреть более глубокий культурный план, они бы поняли, что политическая статичность Востока, в сущности, не имела столь уж большого значения, а возможно, и вовсе не оказы- вала влияния на богатство и полноту жизни общества. И это бро- сается в глаза, стоит лишь переключить внимание на внутренний аспект социального существования. Игнорируя культуру и отож- дествляя политику с жизнью общества в целом, западные исто- рики впадают в ошибку, свойственную, как правило, политикам, когда те занимаются самооценкой. Другое смешение понятий, связанное со «статичным Восто- ком», проистекает из исторического события, относящегося к исто- кам западной религии. Источником творческой силы, благодаря которому возникла христианская церковь, служил внутренний пролетариат эллинского общества из сирийских туземцев, насиль- ственно включенный в его ряды. Эти рекруты привнесли в эллин- скую культуру не только личный религиозный опыт, но и рели- гиозную литературу, которая была принята церковью как Ветхий завет. Ветхий завет для жителей Запада, воспитанных в христиан- ской традиции, являет собой образец восточной литературы. В действительности наши путешественники сталкивались не со «статичным Востоком», а с неизменной североаравийской сте- пью. Климат там весьма суров, и задача освоения напрямую связана с возможностями адаптации. Жизнь в Степи—это по- стоянная схватка с Природой, которая неизбежно ведет к пораже- нию, как только Человек разрушает свою организацию или осла- бляет дисциплину. Другими словами, североаравийская степь диктовала людям свои условия во все времена. Однако Степь в конце концов—бесконечно малая часть всего «статичного Во- стока», который в воображении западных народов простирается от Средиземного моря до Тихого океана, а возможно, и от Китая до Перу. Ложная концепция «единства истории» на базе западного об- щества имеет еще одну неверную посылку—представления о прямолинейности развития. Это не что иное, как простейший образ волшебного бобового стебелька из сказки, который пробил землю и растет вверх, не да- вая отростков и не ломаясь под тяжестью собственного веса, пока не ударится головой о небосвод. В начале нашего труда была предпринята попытка применить понятие эволюции к человече- ской истории. Было показано, как представители одного и того же вида обществ, оказавшись в одинаковых условиях, совершенно по-разному реагируют на испытания—так называемый вызов истории. Одни сразу же йогибают; другие выживают, но такой це- ной, что после этого уже ни на что не способны; третьи столь удачно противостоят вызову, что выходят не только не ослаблен- ными, но даже создав более благоприятные условия для преодо- ления грядущих испытаний; есть и такие, что следуют за перво- проходцами, как овцы следуют за своим вожаком. Такая концеп- ция развития представляется нам более приемлемой, чем старо- модный образ бобового ростка, и мы в нашем исследовании бу- дем исходить именно из нее. Деление истории на «древнюю» и «современную» фиксирует переход от эллинской истории к западной, тогда как деление на «средневековую» и «современную» относится к переходу от одной главы западной истории к другой. Не преследуя отдаленных це- лей, отметим пока, что конвенциональная формула «древняя + средневековая + новая» история не только неадекватна, но 'и не- правильна. Философский аспект временных координат обществ данного ви- да. Наши критики могут отрицать сопоставимость выявленных ранее двадцати одной цивилизации на том основании, что они не совпадают во времени. Если семь из них—живые общества, то остальные четырнадцать—мертвые. По меньшей мере три из них—минойское, египетское и шумерское общества—су- ществовали на «заре истории». Эти три цивилизации, а возмо- жно, также и другие отделены от ныне живущих длительным пе- риодом исторического времени. Здесь можно возразить одно: Время относительно, и период, прошедший со времени появления ранних цивилизаций до наших дней, период, составляющий менее шести тысяч лет^^, должен быть соотнесен с соответствующей временной шкалой. Рассма- тривая отношения между цивилизациями во Времени, мы убеди- лись, что максимальное число сменяющих друг друга поколений в любом случае не превышало трех; и в каждом случае суммар- ный срок их жизни не достигал шести тысяч лет, ибо последний этап каждой из цепей цивилизаций—цивилизация ныне суще- ствующая * ..Если бы мы, советуясь с признанными авторитетами в области исследования различных форм Жизни, спросили, мо- жно ли в принципе сравнивать между собой представителей вида в пределах трех последовательно сменяющих друг друга поколе- ний, то ответ был бы положительным, ибо известно из наблюде- ний, что новое видовое отличие возникает не раньше, чем в четвертом поколении. Тот факт, что в нашем обзоре цивилизаций не зафиксирован ни один случай с большим числом последовательных поколений, чем три, и если учесть также, что общее число цивилизаций едва превышает двадцать, позволяет сказать, что они еще очень мо- лоды. К тому же абсолютный возраст цивилизаций в сравнении с их сестринским видом—примитивными обществами—весьма мал. Однако у нас есть основания полагать, что человеческий род существует в течение нескольких сотен тысяч лет"", а примитив- ные общества—сверстники самого Человечества, поскольку об- щественная жизнь—необходимое условие жизни человека. Теперь ясно, что контрдовод, который мы пытаемся опроверг- нуть, основывается просто на ошибке в рассуждении. «Историче- ское время», которое кажется пропастью между цивилизациями, находящимися на противоположных полюсах временной оси, на самом деле совпадает с временем, прошедшим с момента возни- кновения первого представителя вида до настоящего времени. Че- ловек превратился в Человека, создав примитивное общество. Если возраст Человечества равняется приблизительно 300 тыс. лет, то возраст цивилизаций, отождествляемый до сих пор с длитель- ностью человеческой истории, равен менее чем 2% данного отрез- ка. На этой временной шкале жизни все выявленные нами цивили- зации распределяются не более чем в три поколения обществ и сосредоточены в пределах менее пятой части времени всей жиз- ни Человечества. С философской точки зрения жизнь их проте- кает в одно и то же время. * К этим последовательностям относятся: минойская—эллинс- кая—западная, минойская—эллинская—православная, минойская—сирийс- кая—исламская, шумерская—индская—индуистская (если предположить, конечно, что связь, намеченная между индской и шумерской цивилизациями, уста- новлена). Философский аспект эквивалентности обществ данного вида. Возможно, наши критики согласятся признать, что цивилизации сравнимы между собой, но они, по всей вероятности, будут утвер- ждать, что эта сравнимость имеет чисто формальный характер. Разве она не ограничена рамками некоторых внешних характери- стик? Поэтому не правильнее ли будет провести разграничитель- ную черту, отделив значимые цивилизации от незначимых? А предположив, что значимая цивилизация является каким-то од- ним представителем вида, не придем ли мы другим путем к тому же тезису о «единстве цивилизации»? Однако нельзя забывать, что любая ценностная характеристи- ка всегда несет субъективную окраску. Так стоит ли, преодолев за- блуждение относительно уникальности своей цивилизации, вновь впадать в старый грех, настаивая, что одна цивилизация может быть значимее другой? Та же эгоцентрическая иллюзия в новой форме. Можно также напомнить критикам, что ценность, подоб- но времени, относительна. Чтобы построить для сравнения оценочную шкалу, которая была бы в известной степени абсолютной, необходимо сравни- вать цивилизации не только друг с другом с учетом конечной це- левой установки каждой, но и с примитивными обществами, от которых они отличаются общим видовым свойством. Необходи- мо определить, сколь далеко они продвинулись в достижении своей и общей цели и насколько отстоят от наиболее высокого уровня, достигнутого примитивными обществами. Лишь осуще- ствив эти измерения, можно будет говорить о значимости каждой отдельной цивилизации и попытаться установить высшую точку развития их. Последняя мысль особенно важна, поскольку цивилизации представляют собой не статические формации, а динамические образования эволюционного типа. Они не только не могут пребы- вать в состоянии покоя, но не могут и произвольно менять на- правление, как если бы они двигались по улице с односторонним движением. Если продолжить эту аналогию, то мы увидим, что ни одна из идентифицированных нами двадцати одной цивилиза- ции не преодолела еще всю улицу до конца и что четырнадцать из них постигла беда, когда они, нарушив правила, повернули вспять. Одни из них сталкивались с другими, другие же останав- ливались ввиду реальной угрозы для окружающих. Что же до тех семи цивилизаций, которые существуют и сегодня, то трудно сказать, которая из них в состоянии достичь конца улицы, какие из них все еще норовят развернуться, а какие строго соблюдают правила движения. Однако, воспользовавшись нашей аналогией, попробуем по- строить искомую шкалу ценностей. Итак, если на плане нашей улицы точками изобразить двад- цать одну цивилизацию, то обнаружится, что точки не рассыпа- ются равномерно по всей длине улицы. Можно заметить, что они сгрудились в одном весьма узком месте. Сзади окажется доволь- но большое пространство, которое все из ехавших, включая и не- удачников, успешно преодолели. Впереди же—тоже свободное пространство—туда еще не въехала ни одна машина. Это и есть самая длинная часть дороги. Разумеется, если ограничить внима- ние лишь той частью улицы, где наблюдается скопление точек, то и говорить, собственно, не о чем. Какие-либо выкладки или срав- нения будут просто невозможны. Если же рассматривать все точ- ки по всей длине улицы, то можно увидеть, что дистанции между ними ничтожно малы по сравнению с расстоянием, которое отде- ляет их от начала и конца пути. Сравнимость «фактов» при исследовании цивилизаций. Наши критики выдвигают еще одно возражение. Согласившись с тем, что сравнительное исследование цивилизаций в принципе возмож- но в теории, они считают неприменимым его па практике из-за неподатливости материала. Последовательность цивилизаций не что иное, как цепь исторических событий, или фактов, а каждый исторический факт' уникален, отсюда делается вывод, что они принципиально несравнимы. С э'р6й точки зрения утверждение, что история повторяется, представляется ложным. Доводы весьма серьезны, и поэтому рассмотрим их со всем вниманием. Для начала попросим наших критиков согласиться, что какой-либо феномен, уникальный во всех отношениях и поэтому несравнимый, взятый как .представитель определенно- го класса, внутри этого класса вполне сопоставим с другими. Эта двойственность, присущая определенным феноменам, отражается в употреблении слова «индивидуальный», которое не только дву- смысленно, но и содержит на первый взгляд два диаметрально противоположных значения. Иногда оно употребляется, чтобы подчеркнуть уникальность явления, а иногда—чтобы выразить идею относительной несравнимости. .И следует заметить, что двусмысленность этого слова исчезает, как только его несколько насильственно пристегивают к неодушевленному предмету. Это слово из словаря Жизни. Согласимся с нашими критиками, если они согласны с нами, что все феномены Жизни янусоподобны, ибо в разных аспектах они одновременно и сравнимы, и уникальны. Каждое проявление Жизни уникально, поскольку оно сосредото- чено на себе. Это сущностное свойство проявляется в способности к вариациям и мутациям, имеющим уникальный творческий ха- рактер. Однако определенные проявления Жизни, как свидетель- ствуют данные таких наук, как психология, биология, ботаника, зоология и антропология, сравнимы между собой. Психология и биология сравнивают материальные структуры и механизмы Жизни статически и динамически. Ботаника и зоология сравни- вают индивидуальные живые существа, чтобы классифицировать их и определить, каким образом классы связаны между собой и в каком хронологическом порядке они появились. Зоология вклю- чает в свое поле сравнительного исследования изучение животно- го, называемого человеком; но поскольку это животное, прежде чем стать человеком, было животным стадным, постольку и чело- вечество должно быть изучаемо в связи с социальной средой, без которой оно, кстати, не может.существовать. Поэтому и необхо- димо сравнительное изучение человеческих обществ, которые представляют собой проявления Жизни, но сами при этом живы- ми существами не являются. Наука, которая занимается сравни- тельным изучением примитивных обществ, называется антропо- логией. Успехи ее общепризнанны. Однако широко распростране- но мнение, что сравнительный метод, используемый антрополо- гией, применим только к исследованию народов, не имеющих истории. Мнение это основывается на предположении, что срав- нительное исследование и историческое исследование несовмести- мы между собой, потому что история не повторяется. Если же при изучении какого-либо общества с помощью сравнительного мето- да успехи налицо, то это приписывают тому, что, значит, обще- ство это в некотором смысле «внеисторично». «Народы, у которых нет истории», отождествляемые с прими- тивными обществами,—это, конечно, весьма сомнительное сло- восочетание, ибо, даже если все существующие в настоящее время примитивные общества пребывают в статическом состоянии, это не доказательство того, что они изначально и всегда находились в таком состоянии. В начале нашего исследования было показано, что превратности развития обществ данного вида иногда приво- дили к затянувшемуся и лишенному действия эпилогу, что засох- ший ствол сохранялся и после того, как жизненные соки переста- вали поддерживать его. Разве нет вероятности, что все суще- ствующие ныне примитивные общества — это сухие ветви когда- то живого древа и что их застывшее состояние—эпилог бурной когда-то истории? Ведь не всегда же они были неподвижными. Когда-то этот вид обществ начал свое существование, приняв стадный образ жизни и пройдя мутационный цикл от не-Человека к Человеку. Фиксируя отблески истории примитивных обществ, мы понимаем, что они были столь же динамичными и значитель- ными, как и более поздние цивилизации. Таким образом, описание примитивных обществ как «наро- дов, у которых нет истории», ошибочно и свидетельствует прежде всего об ограниченности наших возможностей. Однако факт остается фактом: примитивные общества могут быть исследова- ны с помощью сравнительного метода. Если проверти эмпирическое исследование фактов человече- ской жизни, отраженных в истории цивилизаций, то обнаружится регулярность и повторяемость их, что открывает возможность использовать для анализа сравнительный метод. Эта регуляр- ность и повторяемость особенно наглядна в жизни той цивилиза- ции, членами которой являемся мы сами. Пока западные историки спорят о возможности проведения сравнительного исследования исторических фактов, наши бизнесмены усердно занимаются сравнительным исследованием жизненных фактов. Лучшим при- мером такого сравнительного исследования, осуществляемого с практическими целями, является статистика, без которой невоз- можна надежная работа компаний. Сбор статистических данных с последующей обработкой их и составлением прогнозов— основа почти всех прибыльных предприятий в современном за- падном мире. Если на практике сравнительное исследование фак- тов жизни цивилизации успешно используется и приносит доход, не является ли это достаточным доказательством того, что и тео- ретически сравнительное исследование исторических фактов воз- можно и допустимо? Таким образом, западный бизнесмен уже ос- воил ту область, в которую западный ученый опасается вступать. Но мы, не колеблясь, последуем за первопроходцами.